Перейти к содержимому


Фотография

«Цены На Продукты В Ссср В 3-5 Раз Выше, Чем В Сша И Европе»


  • Авторизуйтесь для ответа в теме
Сообщений в теме: 8

#1 Palkan771

Palkan771
  • Пользователь
  • 10,084 сообщений
  • LocationГород братской любви

Отправлено 15 August 2017 - 17:59

%D0%BC%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D0%B7%D0%B8%D0%

В середине 1960-х Госкомцен признавал, что 75% населения СССР – бедные. Для борьбы с бедностью он предлагал снижать цену на еду, так как она была в разы дороже, чем на Западе, а государство имели в пищевой промышленности рентабельность 20-60%.

Однако в итоге в СССР возобладала идея, что с бедностью населения надо бороться повышением зарплат, а не снижением цен, хотя Госкомцен предупреждал, что при таком подходе выигрывают только высокооплачиваемые слои населения (т.е. всего около 25% людей). В конце 1970-х такой подход также привёл к возникновению дефицита продовольствия.

О положении дел с продовольствием в СССР в середине 1960-х рассказывается в сборнике Фонда Александра Яковлева «Альманах Россия ХХ век».

Справка о розничных ценах на товары народного потребления в 1966–1970 годах, 14.12.1965, №124, Секретно, ЦК КПСС, отдел планово-финансовых органов. Заместитель председателя Государственного комитета цен А. Кузнецов.

Ликвидация малообеспеченности — центральная задача в области повышения материального благосостояния трудящихся. По расчетам НИИ труда, прожиточный минимум соответствует [уровню] доходов в 40 рублей на душу, а доход в 65 рублей обеспечивает уровень достатка.

%D0%BC%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D0%B7%D0%B8%D0%

По данным специальных подсчетов, выполненных вычислительным центром Госплана СССР по просьбе ЦЭНИИ при Госплане РСФСР, в 1963 году почти у 40% рабочих и служащих (с членами семей) доходы были ниже прожиточного минимума, примерно 35% имели доходы от 41 до 65 рублей в расчете на душу (т.е. в целом бедными были 75% населения СССР – БТ).

Индекс государственных розничных цен по данным ЦСУ СССР в процентах к среднегодовым ценам 1940 года, принятым за 100, в 1965 году равен:

по всем товарам — 139,4

по продовольственным товарам — 151,4

по продовольственным товарам без алкогольных напитков — 132,3

по непродовольственным товарам — 125,9

На отдельные товары по сравнению с довоенным временем индекс розничных цен выше: на сахар — 172, кондитерские изделия — 173, виноградные вина — 168.

По сравнению с уровнем розничных цен в капиталистических странах относительно высок уровень розничных цен в СССР на сахар (примерно в 3 раза выше), на масло животное, сыр, масло растительное и маргарин (в 2–3 раза), на рыбные консервы (в 3–3,5 раза), на вина виноградные (в 4–5 раз), на шоколад (в 10 раз), а из непродовольственных товаров на ткани из искусственного шелка (в 4–5 раз), трикотажные изделия (в 3–4 раза).

%D0%BC%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D0%B7%D0%B8%D0%

По семилетнему плану (1959–1965 годы) предусматривалось снижение государственных розничных цен в среднем на 4,6%, или на 5 млрд рублей. Фактически за эти 7 лет розничные цены снижены на 1%.

Цены на большую часть основных товаров народного потребления существенно не снижались в течение более чем 10 лет (с 1954 года), а на некоторые важнейшие продовольственные товары (продукты животноводства) государственные розничные цены были повышены.

Проводимые мероприятия по повышению заработной платы мало сказываются на среднеоплачиваемых группах рабочих, в то время как снижение цен на товары первой необходимости затрагивают все слои рабочих и служащих.

По некоторым товарам уже и сейчас имеются затруднения с их реализацией в связи с высоким уровнем розничных цен на них при относительно больших темпах роста производства. К таким изделиям относятся некоторые кондитерские сахаристые изделия, шоколад в плитках, отдельные виды рыбы и рыбных консервов (атлантическая скумбрия, ставрида и сардины и консервы из этих видов рыбы), фруктовые консервы.

Кондитерские изделия

Розничные цены на сахаристые кондитерские изделия, как и цены на сахар, находятся в СССР на относительно высоком уровне. Однако ещё более высоки цены на шоколадные изделия, которые превышают цены в США примерно в 10 раз (в СССР цена 1 кг плиточного шоколада 15 рублей, в США 1 доллар 55 центов).

%D0%BC%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D0%B7%D0%B8%D0%

Реализация кондитерских изделий в 1 полугодии 1965 года в городской торговле снизилась по сравнению с первым полугодием 1964 года на 10,5% (в натуральном выражении). Остатки этих изделий в розничной торговле возросли с 1 июля 1964 года по 1 июля 1965 года с 480 млн рублей (55 дней оборота) до 740 млн рублей (83 дня оборота).

Розничные цены на кондитерские изделия примерно на 15% должны быть снижены, что в расчёте на 1970 год потребует примерно 900 млн рублей.

Сахар

Товарные ресурсы сахара растут в этом пятилетии на 16,1% при росте населения страны на 5,7%. Увеличение производства и импорта сахара обеспечивает увеличение душевой нормы потребления до 44 кг в год при физиологической норме, определенной Институтом питания, в 35 кг.

Уровень цен на сахар в СССР является относительно высоким. Индекс цен на сахар к 1913 году составляет 300 (1913-м — 100) при индексе цен на хлеб по данным ЦСУ 188.

В США цена на сахар-песок составляет 27% и на сахар кусковой 40% от цены сахара в СССР. В США 1 кг кускового сахара равен по цене 1 кг пшеничного хлеба. В СССР — соответственно 3 кг пшеничного хлеба. Сахар является высокодоходным для государства товаром. Затраты государства в розничной цене сахара составляют 38%, а 62% — налог с оборота и прибыль.

Реализация сахара населению в первом квартале 1965 года не увеличилась, и запасы сахара в розничной торговле растут. Они выросли с 424 млн рублей на 1 июля 1964 года (38 дней оборота) до 1374 млн рублей (120 дней оборота) на 1 июля 1965 года.

Целесообразно предусмотреть в пятилетнем плане снижение розничных цен на сахар на 15%, что составит в расчёте на 1970 год 900 млн рублей.

%D0%BC%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D0%B7%D0%B8%D0%

Растительное масло и маргарин

Уровень розничных цен на растительные жиры в СССР относительно высокий. Индекс цен на растительное масло составляет 540 к ценам 1913 года (1913 — 100), 207 к ценам в США (по маргарину цены в СССР составляют 250 к ценам в США).

По данным НИИТОПа о бюджетах рабочих и служащих, с увеличением суммы бюджета семьи расходы на приобретение растительных жиров возрастают относительно меньше, чем расходы на приобретение животных жиров:

Растительное масло — высокодоходный товар для государства. В розничных ценах затраты государства составляют 33,5%, и доходы государства — 66,5%.

Розничные цены на эти жиры целесообразно снизить не менее чем на 15–20%, что составит в расчете на 1970 год примерно 500 млн рублей. Это тем более необходимо, так как к 1970 году по растительным жирам достигается рациональная норма их потребления (10 кг на душу населения).

Молочные продукты и жиры животные

Товарные фонды по этой группе возрастают за 1966–1970 годы на 27,4%. Уровень производства животного масла в стране относительно велик. В СССР производится животного масла больше, чем в США (в 1963 году в СССР произведено 874 тыс. т, в США — 658 тыс. т; в 1965 году в СССР будет произведено более 1000 тыс. т масла).

Уже в 1965 году имеют место известные затруднения в реализации молочных продуктов (в частности животного масла и сыра) и остатки их растут.

%D0%BC%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D0%B7%D0%B8%D0%

В розничной государственной и кооперативной торговле за период с 1/VII–1964 года по 1/VII–1965 года возросли запасы животного масла с 118 млн рублей до 226 млн рублей и сыра с 15 млн рублей до 29 млн рублей. Потребление животного масла в 1970 году приблизится к рациональной норме потребления в 5,5 кг на душу).

Уровень розничных цен на молочные продукты и масло животное, в особенности на сыр, в СССР относительно высок как по сравнению с ценами в России в 1913 году (по маслу животному — в 3 раза, по сыру — в 5–6 раз, по молоку — 2,8 раза), так и по сравнению с ценами в развитых капиталистических странах (по маслу животному по сравнению с ценами в США — 2,2 раза, в Англии — 3,3 раза, во Франции — 2,1 раза, в ФРГ — 2,4 раза; по сыру в сравнении с ценами в США — в 2 раза, в Англии — 3 раза, во Франции — 2,1 раза, в ФРГ — 2,5 раза).

В области розничных цен на молочные продукты представляется целесообразным снизить розничные цены на сыр (производство сыра рентабельно — доходы государства в розничных ценах крупного сыра составляют 36%), ввести в дальнейшем сниженные цены на молоко и молочно-кислые продукты в весенне-летний период.

Яйца

Уровень розничных цен на яйца в СССР относительно высок, как по отношению к ценам в России в 1913 году (в 4 раза), так и по отношению к ценам в США (в 2 раза).

Соотношение цен на яйца, с одной стороны, и мясо, с другой, в настоящее время в СССР примерно то же, что и в 1913 году. В 1913 году в зависимости от района цена одного кг мяса соответствовала цене 16–30 яиц (в Москве — 16 яиц, в глубинных пунктах — до 30 яиц). В СССР в настоящее время отношение соответственно 1 к 20. Учитывая, что темпы роста производства яиц в стране недостаточны для полного удовлетворения потребности населения в яйцах (рациональная норма потребления яиц 365 шт. в год на душу населения; ожидается примерно 140 штук на душу в 1970 году против 121 шт. в настоящее время), в настоящее время не предлагается менять общий уровень цен на яйца.

Рыба и рыбные консервы

Товарные ресурсы рыбы, сельди и рыбных консервов возрастают на 68,8%, в том числе рыбы в 2,1 раза, и рыбных консервов — на 35,9%.

%D0%BC%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D0%B7%D0%B8%D0%

Уровень действующих розничных цен на рыбу в целом в сравнении с уровнем цен на другие продовольственные товары не высок, особенно после повышения в 1962 году розничных цен на мясо. В частности, относительно невысоки цены на такие массовые виды рыбы, как треска, окунь и многие пресноводные рыбы (судак, лещ и др.). Так, по сравнению с ценами в России в 1913 году цены на хлеб в СССР составляют 188 (1913 — 100), то цены на рыбу (без сельди) — 133. Если, например, судак свежий продавался в 1913 году в России за 66 коп. за кг, то мясо (парная говядина высшего сорта) стоило 54 коп. за кг. В настоящее время судак в районах II пояса (Центр) стоит 1 руб. кг при цене говядины высшего сорта 2 рубля кг.

Филе тресковое (1 кг) в СССР стоит 77 коп., в США — 1 рубль, судак свежий во Франции стоит 97 коп. за кг, в СССР, как отмечено — 1 рубль.

Однако в то же время при реализации ряда видов рыбной продукции уже в настоящее время имеются определенные затруднения, и остатки рыбной продукции в торговой сети растут. Так, остатки рыбных консервов в государственной и кооперативной торговле за период с 1 июля 1964 года по 1 июля 1965 года выросли со 129 млн рублей до 156 млн рублей и в днях оборота с 96 до 118 дней.

Плохо реализуются не все рыботовары, а лишь некоторые их виды: океаническая рыба — скумбрия, сардины, ставрида (кроме черноморской) и некоторые рыбные консервы (сельдевые, скумбрия, сардины и ставрида в масле) и пресервы из сельди и кильки.

Если в целом розничные цены на рыбные товары относительно не высоки, то на некоторые указанные выше консервы, сельдь и отдельные виды океанической рыбы уровень цен высок и должен быть в ближайшие годы поправлен в сторону снижения. Так, если в 1913 году розничная цена на соленую каспийскую сельдь была 29 коп. за кг, за эту сумму можно было купить 5 кг ржаного хлеба, то теперь 1 кг каспийской соленой сельди средней стоит 1 руб. 37 коп., и за эту сумму можно купить уже более 11 кг ржаного хлеба. Относительно высоки в СССР также цены на рыбные консервы из сельди, сардины и некоторые другие. Так, коробка сардин 105 гр в СССР стоит 47 коп., в США — 22 коп.; коробка сардин 185 гр в СССР стоит 67 коп., а в ФРГ — 18 коп.; коробка шпрот 150 гр в СССР стоит 65 коп., а в Англии — 19 коп. (пересчёт по курсу).

%D0%BC%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D0%B7%D0%B8%D0%

Вина виноградные и плодовоягодные

Контрольными цифрами к пятилетнему плану предусматривается увеличение рыночных фондов вина на 75,5%. В этих условиях появится необходимость в этом пятилетии снизить розничные цены на вина, уровень которых, в особенности на ординарные вина, относительно высок, по сравнению с ценами во Франции, ФРГ, Италии, в которых производятся вина (в 3-5 раз выше).

Потребление вина в расчете на душу населения должно возрасти в СССР в 1970 году до 13,2 литра, и хотя оно будет значительно ниже, чем во Франции и Италии, но будет находиться примерно на уровне потребления вина в ФРГ и почти в 4 раза больше, чем в США.

Для обеспечения реализации намеченного объёма производства вина розничные цены на вина должны быть снижены в этом пятилетии не менее чем на 10%.

Доходы государства по винам довольно высоки. Налог с оборота по винам составляет 47,6%, рентабельность винодельческой промышленности 19,4%. После проведенного в текущем году повышения закупочных цен на виноград в Грузинской ССР налог с оборота несколько снизится (на 5–7%), но всё же накопления от производства и реализации вина и в Грузинской ССР будут высокими.

Сумма снижения розничных цен на вина в расчете на 1970 год при снижении цен на 10% составит 450 млн руб.

%D0%BC%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D0%B7%D0%B8%D0%

Пиво

Высокие темпы прироста производства пива (на 45,6%) в пятилетке, с одной стороны, относительно высокий уровень розничных цен на пиво в СССР, с другой, и, наконец, необходимость стимулирования потребления пива в СССР, которое во много раз отстаёт от потребления пива в ФРГ (в 9 раз), в Англии (почти в 7 раз), в США (почти в 5 раз), делает необходимым снижение розничных цен на пиво. Увеличение потребления пива могло бы повлечь за собой сокращение потребления водки, которое в СССР в расчёте на душу населения превышает потребление водки в США, Англии, ФРГ и др. странах. Налог с оборота по пиву составляет 67,6% от розничной цены. Прибыль промышленности, кроме того, составляет около 19%.


  • 1

#2 vit.02151

vit.02151
  • Пользователь
  • 6,974 сообщений

Отправлено 15 August 2017 - 18:19

Чё они тут врут ...
Зарплата у бати. в германии в конце 80 х .была около трех тысяч марок. Мясо стоило два девяносто за кило...
У меня в конце 80 х одна ставка 175 руб.
Мясо...гос цена -- руб девяносто...На базаре пять писят ...
Считайте...
  • 1

*Глупость не отсутствие ума, это такой ум*(с)А. Лебедь...

 

я  патриот своей семьи , своего дом и бизнеса -- какая страна хранит эти ценности, моя страна...


#3 scorpium1

scorpium1
  • Пользователь
  • 12,099 сообщений

Отправлено 15 August 2017 - 18:34

Чё они тут врут ...
Зарплата у бати. в германии в конце 80 х .была около трех тысяч марок. Мясо стоило два девяносто за кило...
У меня в конце 80 х одна ставка 175 руб.
Мясо...гос цена -- руб девяносто...На базаре пять писят ...
Считайте...

А в какой именно Германии твой папа зарабатывал 3000 марок?ФРГ? Или ГДР? Думаю,что ГДР,но кто вас там знает...


  • 0

Удачливый человек - тот, кто способен сложить прочный фундамент из камней, которые швыряют в него другие!
Я понял, в чем ваша беда — вы слишком серьёзны. Умное лицо — ещё не признак ума, господа! Все глупости на земле совершались именно с этим выражением лица… Улыбайтесь, господа… Улыбайтесь…


#4 vit.02151

vit.02151
  • Пользователь
  • 6,974 сообщений

Отправлено 15 August 2017 - 18:48

ФРГ...ГДР 900 считалось большие деньги...

Сообщение отредактировал vit.02151: 15 August 2017 - 18:51

  • 2

*Глупость не отсутствие ума, это такой ум*(с)А. Лебедь...

 

я  патриот своей семьи , своего дом и бизнеса -- какая страна хранит эти ценности, моя страна...


#5 scorpium1

scorpium1
  • Пользователь
  • 12,099 сообщений

Отправлено 15 August 2017 - 18:57

ФРГ...ГДР 900 считалось большие деньги...

Скажи,Витло,твой папа ведь не был коммунистом,засланным к врагам? :rolleyes:


  • 0

Удачливый человек - тот, кто способен сложить прочный фундамент из камней, которые швыряют в него другие!
Я понял, в чем ваша беда — вы слишком серьёзны. Умное лицо — ещё не признак ума, господа! Все глупости на земле совершались именно с этим выражением лица… Улыбайтесь, господа… Улыбайтесь…


#6 vit.02151

vit.02151
  • Пользователь
  • 6,974 сообщений

Отправлено 15 August 2017 - 19:02

Скажи,Витло,твой папа ведь не был коммунистом,засланным к врагам? :rolleyes:

Как ты задолбал хрипло ... ты не тему. а юзеров обсуждаешь ...
  • 2

*Глупость не отсутствие ума, это такой ум*(с)А. Лебедь...

 

я  патриот своей семьи , своего дом и бизнеса -- какая страна хранит эти ценности, моя страна...


#7 scorpium1

scorpium1
  • Пользователь
  • 12,099 сообщений

Отправлено 15 August 2017 - 19:35

Как ты задолбал хрипло ... ты не тему. а юзеров обсуждаешь ...

А что ты бесишься,Витло? :zubik Где это я тебя обсуждал? И почему это я - Хрипа? :dolf_ru_141:


Сообщение отредактировал scorpium1: 15 August 2017 - 19:36

  • 1

Удачливый человек - тот, кто способен сложить прочный фундамент из камней, которые швыряют в него другие!
Я понял, в чем ваша беда — вы слишком серьёзны. Умное лицо — ещё не признак ума, господа! Все глупости на земле совершались именно с этим выражением лица… Улыбайтесь, господа… Улыбайтесь…


#8 vit.02151

vit.02151
  • Пользователь
  • 6,974 сообщений

Отправлено 15 August 2017 - 20:26

А что ты бесишься,Витло? :zubik Где это я тебя обсуждал? И почему это я - Хрипа? :dolf_ru_141:

Я обсуждаю тему ...не хочешь .отвали...
  • 1

*Глупость не отсутствие ума, это такой ум*(с)А. Лебедь...

 

я  патриот своей семьи , своего дом и бизнеса -- какая страна хранит эти ценности, моя страна...


#9 markizy

markizy
  • Пользователь
  • 6,015 сообщений

Отправлено 16 August 2017 - 23:34

Записки спецприкрепленного

 

От автора

Вспоминать прошлое надо весело. Пушкин сказал: “что пройдет, то будет мило”. Но бывает не до смеха.

Был со мной такой случай. В советское время приехал ко мне в институт видный американский физик. Социализма он не знал и всему у нас удивлялся. Как-то сидя в комнате моей аспирантки, спросил про нашу плановую экономику. Дескать, кто подсчитывает, сколько из Мурманска нужно привезти селедок в Воронеж, из Одессы — апельсинов в Ленинград, а из Ташкента — ковров в Киев. Аспирантка ответила: “Никто не подсчитывает. Все товары свозят в Москву. Люди приезжают, покупают и развозят по домам, кто куда”. Американец удивлялся, а присутствующие смеялись. На следующий день меня вызвали в партбюро и дали нагоняй за то, что не работаю с аспирантами. Какой уж тут смех… Смех сквозь слезы. Но это уже не из Пушкина, а из Гоголя.

 

 

Все, что здесь написано, не анекдоты, а истинная правда. Я сохранил и настоящие имена. Хотя и не все. Читатель может подумать, что написанное — слабое подражание “Запискам сумасшедшего” Гоголя. Смею заверить — нет.

Ну кто же станет (да и сможет) подражать Гоголю? И потом, если бы Гоголь встал из гроба (в котором, говорят, он уже раз перевернулся, и делают страшное заключение, что его похоронили еще живым), то он не только не смог бы написать и опубликовать “Записки”, но не узнал бы места, куда занесла нас его птица-тройка. Вот в такое время мы еще недавно жили. О нынешнем времени речи нет.

 

 

Подъезд жилого дома

“Кормушкой” называли спецстоловую Академии наук. В то уже далекое время в Москве было много таких столовых: в ЦК, в Совмине, в Министерстве обороны... И все они были “спец”. Есть хотелось всем, а магазины пусты. Тогда деньги еще не стали зелеными, и их печатали свободно, сколько нужно. А нужно столько, чтобы вовремя каждому выдать зарплату. Говорят, настоящие деньги должны быть обеспечены золотом. Старые деньги не были обеспечены ничем, даже сосисками. Помню, как в магазине, на углу дома, где мы жили, раз в неделю выстраивалась длинная очередь за сосисками. Соседка немедленно сообщала жене и почему-то шепотом:

— В нашем сосиски дают, надо взять.

 

 

Я спросил жену, почему “взять”, а не “купить”. Жена, лингвист, объяснила, что тут простая семантическая связь. Покупают то, что продают. А берут то, что дают. То, что давали, сосисок не напоминало ни по вкусу, ни по запаху. У настоящих сосисок даже кожица вкусно хрустит на зубах, а у этих какая-то полиэтиленовая кишка. По поводу этих несчастных сосисок рассказывалось много анекдотов. Был один с бородой. Муж приходит домой и видит жену в постели с любовником. И так спокойно, прислонясь к косяку двери, говорит:

— Вы тут прохлаждаетесь, а за углом сосиски дают.

 

 

Я, физик, не очень разбираюсь в экономике. Но раньше обходились как-то и без экономики. На наши деньги нечего было купить, разве что “взять”, да и то по случаю. Впрочем, помню несколько исключений. Например, мороженое зимою. Выходишь, бывало, в двенадцать ночи из метро в трескучий мороз и вокруг табором — мороженщицы. Все в валенках до колен, в тулупах с накинутыми поверх белыми халатами, голова укутана, глаз не видно, изо рта — пар столбом. Греются, как в старину извозчики, приплясывая на месте и хлопая себя рукавицами по толстым бедрам.

— Кому эскимо сливочное в шоколаде!

Тут скрывалась какая-то тайна: мороженое темной ночью в лютый мороз... Но, повторяю, в экономике я не силен.

 

 

В спецстоловых сосиски были настоящими. Их готовили из мяса, и они пахли коптильным дымком и детством. Перед войной меня, ребенка, родители водили в закусочную у Никитских ворот и с удовольствием смотрели, как я уплетаю сосиски и густую жирную сметану из граненого стакана. А во времена “кормушки” настоящие сосиски для спецстоловых готовил особый цех на мясокомбинате. Он тоже был “спец” и назывался “микояновским”.

 

 

В спецстоловых ели не только настоящие сосиски. Там ели все: икру, севрюгу, миноги, рябчиков с брусничным вареньем, судаков под польским соусом и вообще всякий дефицит. Дефицитом называлось то, что в обыкновенных магазинах для обычных людей иногда давали (или, как еще говорили, “выбрасывали”), а чаще и не давали, и не выбрасывали. По Москве ходил тогда такой еще анекдот. Болгарин гуляет по городу и слышит: “Яблоки выбросили”. Он входит в магазин, смотрит на яблоки и говорит: “Да, такие у нас тоже выбрасывают”.

 

 

Академическая “кормушка” находилась на Ленинском проспекте, почти напротив магазина “Москва”. Теперь там — частный ресторан с шикарным мраморным подъездом. У подъезда стоят официанты, молодые прыщавые люди в черных брючках и белых рубашках с черными бабочками. К тротуару припарковано несколько иномарок. Летом — столики под пестрыми заграничными тентами, за которыми пьют пиво. И ничто не напоминает того, что здесь было: длинного ряда унылых окон, кое-где разбитых, старательно завешанных белыми занавесками с входной дверью на углу, похожей на подъезд жилого дома. Вывески никакой не было.

Черные “Волги” съезжались к “кормушке” к часу дня. К этому времени у подъезда жилого дома уже стояли в ожидании обеда несколько академиков и членов-корреспондентов. Приходили и доктора наук. Они здесь были на птичьих правах и им требовалось специальное прикрепление. Их так и называли здесь — прикрепленные. Ровно в час дверь открывалась и публика валила в прихожую. Там была раздевалка, а в углу сидела кассирша Зина. Зина знала всех в лицо, пропуска не требовалось. Если вкусный запах привлекал внимание случайного прохожего и он заглядывал в зал, Зина его строго останавливала:

— Гражданин, вам что? Здесь — учреждение.

И гражданин, тоскливо оглядев нарядные столы, извинялся и уходил. Обстановка внутри поразительно контрастировала с унылым непривлекательным видом снаружи.

 

 

Пятнадцать столов размещались в двух комнатах.

В большой проходной комнате стоял старинный резной буфет. В нем за стеклом мерцали хрустальные бокалы, вазы и бутылки с дорогим армянским коньяком и сухим вином “Гурджаани”. Впрочем, за обедом пили боржоми, а вино и коньяк — редко, по особому случаю.

Во второй комнате висели две картины в тяжелых музейных рамах, изображавших голландское изобилие: россыпь фруктов, жемчуг устриц, надрезанный лимон и гирлянды фазанов. На белоснежных скатертях стояли фужеры и эльбрусами возвышались тугие накрахмаленные салфетки.

Посреди стола — стакан из тонкого стекла с аккуратно нарезанными бумажками. На них писали свою фамилию и меню обеда на следующий день. А само меню, напечатанное на папиросной бумаге, лежало рядом.

 

 

Из первой комнаты длинный коридор вел в помещение, где раздавались еженедельные пайки. В нем было два окна и касса.

За первым окном стояла пожилая крашеная дама, набиравшая продукты для пайка. К этому окну выстраивалась очередь из жен и шоферов академиков с просторными сумками в руках. Сумки быстро заполнялись заранее упакованной снедью: цыплятами, вырезкой, рыбой, баночками с икрой, крабами и, разумеется, сосисками. По праздникам выдавали огромные, с шахматную доску, нарядные коробки конфет и печений.

Во втором окне разливали в банки сметану. Банки полагалось приносить с собой. Сметана тоже была из далекого детства, густая, как мед. Деньги платили в кассу. Там сидела девушка по имени Клава. Иногда посетители что-то забывали оплатить, и крашеная дама, высунувшись из окна, кричала:

— Клава, пробей Ландау мозги!

Или:

— Клава, ты почему Федосееву язык не пробила?

Академик Федосеев был известный партийный философ.

И еще:

— Клава, у Лысенко яйца не пробиты!

На этот раз Клава, к сожалению, забыла пробить яйца Трофиму Денисовичу Лысенко.

 

 

Академические жены и шоферы тут же выносили полные сумки на улицу и грузили их в машины. А прикрепленным пайков не давали, разве что по специальному разрешению. Лингвист профессор Торсуев (он был прикрепленный) однажды тихо сказал за столом:

— Половина страны получает пайки, а половина — па'йки.

 

 

Как лингвист он тонко чувствовал ударение. Впрочем, прикрепленным свободно разрешалось брать с собой пирожки, которые выпекались в “кормушке”.

Вкусные пирожки из слоеного теста с мясом и капустой были украшением институтского стола к дням рождения и защите диссертаций.

 

 

“Кормушка” менялась вместе со страной. По мере укрепления развитого социализма менялись обстановка и ассортимент.

Сначала исчезли накрахмаленные салфетки. Их заменили бумажными.

Потом куда-то пропали картины с голландским изобилием. В уборной вместо душистого туалетного мыла лежали серые обмылки хозяйственного.

На десерт перестали подавать взбитые сливки с черносливом, из меню исчезли знаменитые микояновские сосиски. Теперь их давали только в пайке и только членам президиума Академии наук. Простым академикам и членам-корреспондентам сосиски не полагались. О прикрепленных и речи не было.

 

 

Было принято обедать за своим столом.

За столом, где я сидел, к часу дня собиралась почти одна и та же компания. Что-то вроде клуба.

Лицом ко мне, спиной к резному буфету сидел Петр Петрович Тимофеев, директор Института геологии. Он, видимо, проводил вечера у телевизора и любил обсуждать политические и спортивные события. Если сообщали о нападении Израиля на южный Ливан или об угрозе американцев диктаторам Каддафи и Саддаму Хусейну,

 

 

Тимофеев говорил:

— Развели, понимаешь, сионизм... Пора кончать с ним, и у нас тоже. А американцев надо на место поставить. Распоясались...

Потом, прожевав кусок свиной отбивной, комментировал спорт:

— Пять диссертаций из ВАКа скопилось. Да где время взять? Каждый вечер — футбол. Наши, конечно, продуют. Где они, Сальников, Бобров? Эх, было время...

Время Петр Петрович остро чувствовал и особенно переживал эпоху Горбачева.

— Гласность, понимаешь... Кто бы объяснил, что это такое. А что, раньше правды не говорили и не писали?

Тут встревала биолог Ольга Игоревна Грабарь, дочь художника.

— Так ведь анекдот был такой. Дескать, в “Правде” нет известий, а в “Известиях” — правды.

— Глупости. На неправде социализм не построишь.

Вслух критиковать Горбачева он не решался. Сказывалось партийное воспитание. Зато всю желчь изливал на Раису Максимовну.

— А Раиса-то вчера опять в новом платье. Вот куда деньги уходят.

— Да, — вздыхал Капустин, директор Института экономики, — экономику запустили. Ведь сколько раз мы предложения наверх подавали...

 

 

И все-таки главной темой были загранпоездки. Тогда они были привилегией немногих и звучали, как сказки Шехерезады.

Помню, как Верещагин, директор Института высоких давлений, рассказывал о приеме в США по поводу открытия им металлического водорода.

— Банкет закатили человек на двести в “Уолдорф Астории”. Шампанское, тосты. Вице-президент телеграмму прислал. Потом пригласили в Белый дом. Разговор был с советником Рейгана. Американцы здесь отстали. Они нас плохо понимают, пришлось кое-что втолковать..

Очень скоро выяснилось, что металлический водород был недоразумением, ошибкой лаборанта, у которого в камере высокого давления коротили контакты. Но это уже другая тема, и не об этом речь.

 

 

Академик М.А. Марков, знаменитый физик и философ, все послевоенные годы боролся за мир. Он интересно рассказывал о Пагуошских конференциях.

Казалось, что Эйнштейн, Жолио-Кюри, Бернал, Теллер и Макнамара (министр обороны США) сидят рядом за нашим столом и едят паровую осетрину с картофельным пюре.

Как-то Моисей Александрович вспомнил воззвание Эйнштейна. В нем говорилось, что ядерная война уничтожит цивилизацию. Наше правительство, помня указания Сталина, с этим не соглашалось, утверждая, что ядерная война покончит только с капитализмом.

Однажды Марков и Топчиев полетели в Лондон на какую-то мирную конференцию ученых (видимо, в пятидесятые годы). Там им предложили подписаться под мирным воззванием Эйнштейна. Марков обратился за разрешением к нашему послу Малику. Тот отказал. Все делегации подписали воззвание, кроме советской. Дикое положение тянулось до самого конца конференции, пока от Молотова не пришла телеграмма: не подписывать.

 

 

Моисей Александрович, рассказывая забавные истории, сохранял на лице неподвижное, серьезное выражение.

— Был такой профессор Румер, сотрудник Ландау. Высокий, худой, грудь впалая... Ландау говорил, что у Румера не телосложение, а теловычитание. Его посадили в тридцать седьмом, тогда же, когда и Ландау. Вернулся он в 54-м году, пришел в ФИАН и звонит мне из проходной. Его не пропускают. Оказывается, у него вместо паспорта справка ссыльного поселенца. “Но допуск есть!” — кричит в трубку Румер. На работу его никуда не брали. Наконец он нацелился в какой-то закрытый институт системы КГБ. Я ему говорю: “Ты, что, с ума сошел?” А он: “Ну КГБ-то точно знает, что я ни в чем не виноват”.

 

 

Недавно прочел я талантливую повесть Андрея Дмитриева “Поворот реки”. И вспомнил про поворот сибирских рек.

Когда-то хотели повернуть сибирские реки вспять. Тема эта горячо обсуждалась за нашим столом. Инициатором был член-корреспондент Воропаев, один из создателей этого безумного проекта. Он иногда обедал с нами. Думаю, добейся он своего, и перестройка у нас началась бы раньше.

Это была вторая коллективизация, и ее бы экономика не выдержала.

На Воропаева ополчился “Новый мир” во главе с писателем Залыгиным. Воропаев кипел негодованием.

— Кому вы верите? — говорил он за столом. — Залыгину? Вот послушайте, что он писал в пятьдесят восьмом году.

Воропаев раскрыл журнал и прочел отрывок из статьи “Предательству — позор и презрение”, опубликованной в журнале “Сибирские огни” и подписанной в числе других Залыгиным. В статье обливали грязью Пастернака:

“Климу Самгину, которому подобен Пастернак, кто-то из народа сказал: “Уйди! Уйди с дороги, таракан”. Уйди! — говорим мы вместе со всем советским народом Пастернаку. Не место Пастернаку в нашей стране. Он недостоин дышать одним воздухом с советским народом”.

— Теперь вы понимаете? — бушевал Воропаев. — Можно ли серьезно относиться к критике этого человека?

Наступила тишина. Илья Михайлович Лифшиц, физик-теоретик, всегда спокойный, вежливый и осторожный, сказал:

— В математике, как известно, плюс на минус дает минус. А в жизни, тем более нашей, не все так просто...

А Пастернака по-прежнему читают и, думаю, читать будут всегда. И сибирские реки текут, как текли во времена Ермака. И слава Богу.

 

 

Сиживал за нашим столом и Дмитрий Дмитриевич Благой, известный пушкинист и литературовед. Он носил пеструю тюбетейку. Она напоминала бархатную шапочку, которую академики, вроде Зелинского, носили в старину. У Дмитрия Дмитриевича была сладкая улыбка (может быть из-за золотых коронок) и хороший аппетит. Пообедав, он позволял себе высказаться. Ему очень не нравились современные авторы, вроде Бродского, Войновича, Аксенова (что касается Солженицына, то, полагаю, этого имени он вообще не знал).

— Вот прочел Аксенова “Остров Крым”. Нет, вы послушайте: “Андрей приходил к ней каждую ночь, и она всегда принимала его, и они синхронно достигали оргазма, как и прежде...” Как вам нравится эта лексика: синхронно, оргазм? И это современная литература! Мы катимся в пропасть!

 

 

По мере движения к пропасти разговоры и анекдоты за столом менялись. Даже невинные анекдоты про чукчей приобрели окраску.

В конце восьмидесятых чукча на кладбище видит похороны и спрашивает: “Отчего человек умер?”. Ему отвечают: “Разве не видишь, на венках написано: от жены, от детей, от парторганизации”. И это уже рассказывали директора институтов с золотыми звездами на лацканах пиджаков.

 

 

А однажды какой-то среднеазиатский академик (тоже со звездой) рассказал о праздновании очередной годовщины советской власти в Казахстане.

В огромном зале, копии зала Кремлевского Дворца съездов, на сцене сидит президиум во главе с Кунаевым. У всех строгие официальные лица. В зале — тысячи представителей трудящихся. На столе президиума — все, что положено: скатерть, графин с водой, микрофоны. Позади президиума — гигантский бюст Ленина, знамена и вытянутый в струнку почетный караул. В зале — привычная скука. А в будке, которая управляет сценой, сидит вдребезги пьяный машинист.

Машинист нажал не ту кнопку, и сцена начала вращаться. Президиум поплыл и на глазах изумленных трудящихся исчез за занавесом с надписью кумачом: “Вперед к коммунизму и изобилию”. Появилась обратная сторона сцены с изобилием: длинный банкетный стол, белая скатерть, хрусталь, бутылки, закуски... Испуганные официанты в черных пиджаках с салфетками, как тараканы, разбегались во все стороны. А потом все повторилось снова: замерший президиум, Кунаев с каменным лицом, знамена, Ленин и почетный караул. В зале — мертвая тишина. Вот так и крутилась сцена, пока будку с пьяным машинистом не взломали. Потом началось торжественное заседание.

 

 

Жизнь “кормушки” менялась на глазах.

Однажды (помню, что в ноябре 89-го года) за наш стол сел бывший главный редактор “Правды” Афанасьев. Из газеты его только что “ушли”. Раньше этот академик обедал в спецстоловой ЦК. “Правда”, уже не таясь, вела атаку на перестройку. И вот теперь академика перевели на научную работу. Менялась должность — менялась и “кормушка”.

 

 

А Андрей Дмитриевич Сахаров пошел “на повышение”.

Когда его вернули из горьковской ссылки, академик пришел в “кормушку” за разрешением получать паек. Добрая директриса сказала, что никакого разрешения ему не требуется и что теперь он должен отъедаться. В столовую Андрей Дмитриевич не заходил. Возможно, помнил о письме группы академиков, осудивших его в “Правде” как “поджигателя войны”. Тогда все повторилось, как с Пастернаком. Положение обязывало. Но были исключения.

 

 

Академик Борис Сергеевич Соколов однажды рассказал за обедом, как ему удалось спастись от позора.

— Пришли ко мне с этим письмом. Говорят, — подпишите. Вы — академик — секретарь Отделения наук о Земле. Нельзя подводить Отделение, а тем более Землю. Я прочитал текст. В нем клеймились труды Сахарова. Знаете, — говорю, — я обязательно подпишу. Но сперва прочту труды. Я их не читал. А как же подписывать, не читая? Вот прочту и тогда подпишу. Так и ушло письмо в газеты без моей подписи.

 

 

В эти перестроечные годы за нашим столом часто обедал член-корреспондент Юрий Андреевич Жданов, приезжавший в Москву из Ростова-на-Дону. Он служил там ректором университета.

Сын печально известного А.А. Жданова и бывший зять Сталина был удивительно похож на отца. Маленького роста, с круглым, как будто женским лицом и с глазами, пронзительно зажигавшимися навстречу собеседнику. С улыбкой, которая раньше приписывалась обаянию партийного руководителя. У всех на памяти было преследование А.А. Ждановым великих деятелей культуры, таких как Ахматова, Зощенко, Прокофьев, Шостакович... Смелая Ольга Игоревна Грабарь однажды спросила за обедом Юрия Андреевича, как он сейчас относится к партийной критике Прокофьева и Шостаковича. Ответ члена-корреспондента поразил меня:

— Но, согласитесь, ведь Шостакович это не Верди.

За столом притихли.

— Вы безусловно правы, — язвительно сказала Ольга Игоревна. — Шостакович — не Верди. Будь он Верди, он не был бы Шостаковичем.

 

 

Наш стол обслуживала Валя, милая молодая женщина, всегда аккуратно причесанная, в белом фартуке и белой наколке. В конце обеда она вынимала счеты, щелкала деревяшками и писала сумму на листочках заказов. Какой-то американский гость, обедавший с нами, с изумлением разглядывал счеты. Он их никогда не видел и обозвал русским компьютером. Я подарил Вале калькулятор. Но он у нее не прижился. Говорят, привычка — вторая натура.

 

 

Сосиски для члена Президиума

Как-то, возвращаясь в конце семидесятых из-за границы, я читал в самолете купленную в Париже самиздатовскую книжку, где ее автор, Амальрик, ставил вопрос, просуществует ли Советская власть до 1984 года. Прилетев в Шереметьево, я оставил книжку в самолете. Побоялся пронести через таможню. Заглянут в чемодан, найдут книжку, и все — считай, отъездился. Между тем, наступил этот самый восемьдесят четвертый, а в стране ничего не происходило.

 

 

В этом году ко мне в институт приехал на несколько дней из Фрейбурга профессор Рудольф Нитше, известный кристаллограф и полиглот.

Рудольф владел пятью европейскими языками, древнегреческим и русским. А надо сказать, что “кормушка” была удобным местом для обеда с иностранным гостем: прилично, дешево и близко от института. Правда, мне, прикрепленному, требовалось для этого разрешение, но его, как правило, давали.

Рудольф ежедневно ходил со мной к часу дня обедать, ел икру, жареную осетрину и каждый раз удивлялся.

— Вот вы все жалуетесь. То — плохо, это — плохо. Меня называете богатым немецким профессором. А я, между прочим, икру ем в первый раз.

— Но ты можешь у себя в Германии свободно купить ее в магазине.

Рудольф остолбенело посмотрел на меня.

— Но ведь она же у нас безумно дорогая!

— А у нас в магазинах ее вообще нет, — снова возразил я.

От удивления Рудольф на какое-то время перестал понимать по-русски.

— А как же сегодня... в твоем ресторане... то, что мы ели?

Нитше перешел на немецкий, а я понял, что продолжать разговор бесполезно.

 

 

В один из дней мы сидели за моим столом и обедали. Стол обслуживала Валя. Рудольф принимал живое участие в общем разговоре. Говорить по-русски ему доставляло большое удовольствие. В конце обеда Валя наклонилась к академику Маркову и сказала театральным шепотом:

— Моисей Александрович, сегодня ваш день получать паек. Так не забудьте, что вам, как члену президиума, полагаются в пайке сосиски.

Марков посмотрел сначала на Нитше, потом на Валю и поблагодарил. По дороге в институт Рудольф долго молчал. Потом у дверей института остановился и взволнованно сказал:

— Мне надо тебе что-то сказать... я все понял. Эта власть долго не продержится.

И Рудольф в отчаянии развел руками:

— Сосиски для члена Президиума!

А я пожалел об оставленной в самолете книжке.

 

 

Как стать миллионером

Сейчас их много, миллионеров. Никто им не удивляется. А раньше, если бы меня спросили, как сколотить миллион, я бы не ответил. Да я и не думал об этом. Впервые к этой мысли подвел меня американский коллега доктор Джордж Тейлор из Принстона. А причиной всему был академик Лысенко. Тот самый. Основоположник родной мичуринской биологии и враг чуждой нам генетики. Дело было так.

 

 

В начале семидесятых Трофим Денисович стал часто приезжать в “кормушку” обедать. Разоблаченный, в зените бесславия, он еще был директором своей станции и в “кормушку” приезжал на черной “Чайке”. Помню, как, выбирая место, он остановился у соседнего стола, за которым в одиночестве обедал Михаил Владимирович Волькенштейн, физик, работавший с биологами.

— Можно? — спросил Лысенко хриплым голосом, почти присев на стул.

— Нет, нельзя, — спокойно ответил Михаил Владимирович, глядя в сторону.

Так он оказался за моим столом.

Не думал я, что увижу живой портрет Лысенко. У него была внешность сельского агронома. Золотая Звезда Героя на мятом лацкане серого пиджака. Голос хриплый, какой-то пропитой. Колючие глаза с прищуром. И недоброй памяти чуб, свисавший до бровей. Только не черный, а коричневый с сединой.

Узнав, что я физик, он почему-то выбрал меня в собеседники. Пока разглядывал меню и писал на листочке заказ, задал первый вопрос:

— А вот нейтрон, он что?

Сначала я не понял, что это вопрос, и растерялся. Потом сообразил, что надо объяснить, что такое нейтрон. Я рассказал про массу, про спин, про отсутствие заряда и даже про нейтронографию.

 

 

— Все вы, физики, мудрствуете. А природа, она как есть... сама по себе. А ты их на зуб пробовал, нейтроны?

— Да что вы, что я, камикадзе, что ли?

 

 

— Камикадзе? Грузин? Ты это про кого?

Лысенко говорил мне “ты”, видимо, сразу распознав во мне прикрепленного. Разговаривая, Лысенко чавкал, мочил сухарь в борще, залезал в него рукою и доставал чернослив.

 

 

— Вот вы все гены, гены, — продолжал научный разговор академик. — А ты этот ген видел, ты его щупал?

Я старался отвечать спокойно:

— Но ведь электрон тоже нельзя ни увидеть, ни пощупать. Есть тысячи методов: фотографические треки, флюоресценция... Да и ген вот-вот увидят в электронный микроскоп.

 

 

Когда случалось хорошее настроение, Трофим Денисович шутил:

— Пригласили меня в район читать лекцию про наш племенной скот. Зал — яблоку негде упасть. Президиум, трибуна, все как полагается. Я стою на трибуне, рассказываю. Приносят и ставят стакан. Горло пересохло, — я отпил. Батюшки, так ведь спирт! Оказалось, кто-то им сказал, что я кроме водки не пью ничего.

За соседним столом посмеивались. Александр Михайлович Прохоров, наш нобелевский лауреат, как-то назвал меня консультантом Лысенко по физике. Я не обижался.

 

 

Однажды из США прилетел Джордж Тейлор. Я повел его на ланч в “кормушку”. Нас было только двое за столом. Джордж уже с аппетитом вгрызался в бутерброд с икрой, когда за стол сел Лысенко. Пришлось представить их друг другу. Когда Джордж узнал, что перед ним Лысенко, кусок бутерброда выпал у него изо рта и зернистая икра бусами повисла на подбородке. Американец оцепенел. Придя в себя, он наклонился к моему уху и спросил шепотом по-английски:

— Как, неужели это тот самый Лысенко?

— Тот самый, да ты говори громко, он по-английски не понимает.

 

 

Потом мы вышли на улицу. Джордж был возбужден и долго молчал, что-то обдумывая. “Вот она, слава Герострата”, — подумал я про себя. Вчера мы были в Большом театре, смотрели балет с Максимовой, и это не произвело на моего американского друга такого впечатления, как нынешний обед. Потрясенный Джордж молчал и в машине, которая везла нас в его гостиницу “Россия”.

В те годы Управление внешних сношений Академии наук иностранным гостям выделяло машину на обслуживание.

Джордж молчал. Зато шофер попался разговорчивый. Представился — Виктор Михайлович Шустов.

Раньше работал в гараже ЦК, возил Брежнева и Черненко на дачу.

— Зарабатывал хорошо, 220 рублей, — рассказывал Виктор Михайлович. — На всем готовом. Выдали новое драповое пальто, ондатровую шапку. Опять же спецмагазин, заказы, подарки к праздникам. Ну все как полагается. На очередном съезде партии возил на “Чайке” гостей съезда.

Тодор Живков, — тот солидный, самостоятельный. Подарил набор хрусталя на шесть персон и кожаные перчатки.

Кадар — мохеровый плед и “дипломат”.

А вот у американца Гэса Холла дела, видать, были похуже. Жмотился. Я его в Суздаль возил, а он мне зажигалку “Ронсон”.

 

 

Я спросил, как же он оказался на другой работе.

 

— Несчастный случай. Как-то поздней ночью, после очередного выезда, вышел из метро, шел домой. Подошли трое: “Дай закурить”. Потом ударили, сбили с ног. Сняли ондатровую шапку, пальто, отобрали деньги. Правда, кремлевский пропуск не тронули. Домой вернулся в семь утра, а в восемь нужно было на подачу. Опоздал. И, заметьте, пьян не был. Ну вызвали в кремлевский гараж и предложили по собственному. Там несчастных случаев не прощали. Я уж думал все, свет пора тушить. Да нет, оформили переводом к вам.

 

 

У дверей гостиницы я отпустил машину. Джордж наконец обрел дар речи и сказал:

— Я кое-что придумал, могу научить тебя, как стать миллионером.

— Ты знаешь, я как-то никогда к этому не стремился.

— Не говори глупости, — сказал Джордж. — Делать деньги — это тоже наука. Так вот. Ты видел листок с меню, который Лысенко подписал и отдал этой леди?

— Какой леди? Нашей подавальщице Вале?

— Ну да. Собери этих листков побольше. Коллекционеры в США за каждый дадут как минимум двадцать тысяч долларов.

 

 

О пользе медицинских анализов

Я уже говорил в предисловии к этим запискам, что рассказываю здесь не анекдоты, а быль. А вот это воспоминание я предварил бы эпиграфом в виде настоящего анекдота, хоть и с бородой. В Одессе — карантин: эпидемия холеры. По Привозу ходит мужик и продает говно. Ему говорят: “Ты в своем уме? Кто же это купит?” А мужик отвечает: “Кому нужен хороший анализ, тот купит”.

 

 

Лингвист профессор Торсуев обедал за нашим столом каждый день. Как и я, он считался прикрепленным. Жил одиноким холостяком в том же доме, где и “кормушка”, несколькими этажами выше. Прикрепление к спецстоловой было для одинокого старого профессора спасением. Происходил Георгий Петрович из медицинской интеллигентной семьи. Московские старожилы еще помнили его отца и деда, врачей Торсуевых. Числился он сотрудником Института языкознания, но ездил туда редко и работал дома. А в свободное время читал романы на разных европейских языках и играл на рояле. Рояль и библиотека занимали большую часть его тесной однокомнатной квартиры. Георгий Петрович был низкого роста, строен, подтянут и элегантен. После обеда пил кофе и курил. В его манере курить сигарету, держа ее в длинных тонких пальцах пианиста, и выдыхать струю дыма, приподнимая вверх голову, было что-то аристократическое

 

 

Профессор Торсуев считался крупнейшим в мире специалистом по английской фонетике. Он мог свободно, на слух отличить южноуэльское произношение от северного, диалект Бирмингема от говора Бристоля. В Англии вышла его монография по английской диалектологии. В общем, это был настоящий профессор Хиггинс из пьесы Бернарда Шоу “Пигмалион”.

 

 

Однажды, когда уже пили кофе, Ольга Игоревна Грабарь спросила его, сколько лет он прожил в Англии.

— Я там ни разу не был, — спокойно ответил Торсуев и выпустил струю дыма. — Я вообще никогда не ездил за границу.

У сидевших за столом отвисла челюсть.

— То есть как? Не понимаю... А как же английские диалекты?

У Ольги Игоревны от волнения запотели очки.

 

 

— Это печальная история, — сказал Георгий Петрович. Он затянулся, выпустил вверх струю дыма и начал свой рассказ. — Несколько лет назад я получил от своего коллеги из Оксфорда письмо. Он сообщил, что меня избрали там почетным доктором и приглашают на один семестр прочесть лекции по английской фонетике. Ну, раз так, начал я хлопотать. Секретарь в моем институте объяснила, что надо делать. А делать надо вот что: собрать вот такую кипу бумаг. — Георгий Петрович развел ладони с зажатой между пальцами сигаретой на полметра. — Как говорят французы, ambaras de richesse1. И все это нужно отослать в это... ну как его...

— В Управление внешних сношений, — подсказал я.

 

 

— Да, спасибо. У нас в институте употребляли аббревиатуру: “У Вэ Эс”, — сказал с расстановкой Георгий Петрович. — Да, отослать и ждать разрешения. А разрешение дают там, — и он поднял правую, свободную от сигареты руку и указал ею на потолок. — И, между прочим, среди партийных характеристик и справок должен быть медицинский анализ. За месяц я все собрал и отослал. Прошло сколько-то времени, сколько не помню. Звонок из Оксфорда. Спрашивают, когда приеду. Дескать, семестр на носу. Вы ведь знаете англичан, с их frame of mind2. Они очень пунктуальны. А что я могу ответить? Я звоню туда, ну в это... опять забыл...

— В управление внешних сношений.

 

— Да, большое спасибо! Вот именно. Звоню в “У Вэ Эс” и объясняю свое ужасное положение. Сотрудник меня терпеливо слушает, но, чувствую, что-то тянет, медлит с ответом. И наконец говорит: “Знаете, товарищ Торсуев... знаете, что?”. Я спрашиваю: “Что?”. “Пришлите-ка нам еще один медицинский анализ”. Я поблагодарил, повесил трубку и через неделю послал новый анализ. Проходит опять время, сколько не помню. И опять звонят из Оксфорда, торопят. Ну, а что я могу им сказать, как объяснить? Я опять звоню туда... Простите, не подскажете еще раз? Вот ведь склероз...

— В управление “У Вэ Эс”.

— Да, вот именно. Я объясняю тамошнему сотруднику мое безвыходное положение, говорю ему: the all business will end in smoke3. Может быть, я ошибаюсь, но у меня сложилось впечатление, что сотрудники этой организации не говорят по-английски.

 

Удивительно! В общем, я все объясняю ему еще раз по-русски. И опять сотрудник что-то мямлит, и наконец: “Знаете что я предложил бы вам?”. Я радостно спрашиваю: “Что?”. “Пришлите еще раз медицинский анализ”. Удивляюсь, но, разумеется, благодарю. Через неделю новый анализ уже был там...

— В управлении “У Вэ Эс”, — подсказал я, не дожидаясь вопроса.

— Вот именно. Вас интересует, чем дело кончилось?

Георгий Петрович аккуратно затушил сигарету о пепельницу и сделал нам знак. Мы приблизили к нему головы. И он сказал вполголоса:

— Так вот. Сколько я перетаскал говна, и все напрасно.

 

 

Бывший король, а ныне трудящийся Востока

Однажды в “кормушке” я познакомился с гостьей из Парижа. Ее звали пани Джеховская. Она была директором музея Мицкевича в Париже, а в Москву приехала на два месяца по приглашению Института славяноведения. Познакомились мы уже накануне ее отъезда в Париж. Она с кем-то пришла в столовую и села за наш стол. Мы разговорились. Я спросил пани директрису, нет ли в ее музее каких-нибудь документов о Каролине Собаньской, например, ее портрета. Ведь в эту польку были влюблены и Пушкин и Мицкевич.

— Нет, ничего нет, — холодно ответила пани Джеховская. — Об этой даме мы и слышать не хотим. Ведь она была агентом КГБ.

Я с испугом огляделся по сторонам. Было это в восемьдесят третьем году.

— Что вы! — возразил я. — Собаньская жила при Николае Первом и действительно была агентом, но только Третьего отделения.

— А какая разница? — воскликнула раскованная французская гостья. — В России все возвращается на круги моя...

— На круги своя, — поправил я гостью.

Я ушел от обсуждения этого деликатного вопроса и спросил пани, как ей у нас понравилось. И она рассказала удивительную историю.

 

 

Ее отец, Константин Радзивилл, потомок польских королей, жил в Литве. Когда Сталин в 1940 году “освободил” Литву, связь с отцом прервалась. В то время пани Джеховская вместе с армией Андерса находилась в Лондоне, где было расквартировано польское правительство в изгнании. Мать ее умерла в Лондоне, а от отца по-прежнему никаких вестей не приходило. Тогда через леди Черчилль ей удалось добиться свидания с премьер-министром Англии. Уинстон Черчилль послал телеграмму Сталину и запросил сведения о судьбе пана Радзивилла, потомка древней династии. Это было в 1942 году, шла война. Вскоре от Сталина пришел ответ. Сталин сообщал Черчиллю, что бывший потомок польских королей ныне является гражданином Советского Союза и трудится на благо родины в Ташкенте. И поэтому никаких оснований для беспокойства у союзников нет. Все попытки связаться с отцом ни к чему не привели. Недавно, уже в Париже, до пани Джеховской дошли слухи, что он умер в Ташкенте от голода. Когда ее пригласили в Москву на два месяца, она решила воспользоваться командировкой, чтобы поехать в Ташкент и разыскать могилу. Но поехать в Ташкент в Москве не разрешили. Тогда через знакомых в Ташкенте она узнала, что отца расстреляли в 1942 году. Какие-то влиятельные люди в Москве помогли энергичной пани затребовать дело отца из КГБ. Дело ей не показали и ограничились справкой. И вот что она узнала.

 

В 1942 году Константин Радзивилл работал разнорабочим на цементном заводе в Ташкенте. В том же году его арестовали. В НКВД ему предъявили обвинение в том, что он, белополяк, был связан с врагом народа Тухачевским и с его помощью организовал нападение Польши на Советскую Россию. Радзивилл отверг обвинения. Пани Джеховская закончила свой рассказ так:

— Отец ответил палачам, что он действительно поляк, а белый или другого цвета, он не знает, а также не имеет чести знать пана Тухачевского. Его реабилитировали после хрущевского партийного конгресса. А во всем виновата я…

— Да что вы? Почему?

— Я не должна была просить Черчилля. Когда Сталин узнал, что отец потомок польских королей, отца тут же расстреляли. Заметьте, — в том же году. Ведь Сталин уже тогда решил прибрать Польшу к рукам.

Пани Джеховская уезжала на следующий день, и Валя дала ей в дорогу слоеных пирожков с мясом.

 

 

Поль Адриен Морис Дирак и я

 

А теперь самое время сказать, откуда пришло само это слово — “кормушка”. Так прозвал спецстоловую мой учитель академик Шубников. Алексей Васильевич был гениальный кристаллограф и необыкновенный человек. В годы, когда мы встречались в “кормушке”, он был уже стар. Алексей Васильевич появлялся там с женой Яниной Ивановной. Небольшого роста, худой, красивый, с орлиным носом, он опирался на руку своей спутницы, женщины могучего телосложения, выше его на голову, которая подводила его к свободному столу.

 

До революции Шубников окончил Московское коммерческое училище вместе с братьями Вавиловыми. В училище своими руками сделал для Сергея Ивановича Вавилова электрофорную машину. Потом университет, аспирантура у великого Вульфа (может быть, читатель слышал о законе Вульфа—Брэгга?), участие в Первой мировой, революция, Гражданская война, тридцать седьмой год, Вторая мировая. За эти годы он потерял много родных, друзей и учеников. Одни погибли в гражданскую, другие сгинули в Гулаге. А сам он каким-то чудом уцелел и в сорок третьем году стал директором первого в мире института кристаллографии. В партии он никогда не состоял, но заместителем ему был прислан человек, которому “надлежало ведать”. Этот заместитель был кандидатом наук. В годы, когда я был молодым сотрудником, заместитель захотел стать доктором. Написать диссертацию он не мог, и ему разрешили защищать по докладу. Испуганный, я пришел после его доклада в кабинет Алексея Васильевича и высказал наивное возмущение:

— Этот человек элементарной физики не знает. Какая тут докторская?

Алексей Васильевич молча пожевал губами (так он делал, прежде чем ответить на неожиданный или глупый вопрос) и сказал:

— Да, он очень слаб... Но ведь он мой комиссар.

— А что, комиссару не хватит кандидатской степени?

На это Алексей Васильевич ничего не ответил. И посмотрел на меня с сожалением.

 

Он пригласил меня в аспирантуру в пятьдесят пятом году, когда ему шел семидесятый год. Тогда, в хрущевскую оттепель, он уже мог это сделать. И это несмотря на то, что его заместитель зорко охранял кадры, как тогда говорили, от “засорения”. Засорив собой кадры института, я быстро написал диссертацию по электретам. Электрет — электрический аналог магнита, и эта тема интересовала Алексея Васильевича. Незадолго до защиты шеф сказал мне:

— Вам неплохо бы доложить работу на семинаре у Капицы. По-моему, ему будет интересно.

 

Семинары у Капицы устраивались по средам и были известны всей Москве. На них всегда присутствовал Ландау, который у Капицы заведовал теоретическим отделом. А сам факт доклада в “капишнике” считался успехом. Академик Петр Леонидович Капица испытывал к Алексею Васильевичу не только уважение, но и признательность. Когда Сталин и Берия изгнали Капицу из его института, его приютил у себя Алексей Васильевич. Капица тогда безвыездно жил на даче и в нашем институте появлялся редко. Но память о мужестве Шубникова, видимо, сохранил навсегда.

Выслушав шефа, я испугался.

— Но захочет ли Петр Леонидович поставить мой доклад? И как это сделать?

— Не беспокойтесь, — сказал Алексей Васильевич. — Предоставьте это мне. Я позвоню ему, и вы получите приглашение.

 

Через несколько дней в институт на мое имя пришел конверт. Из него выпал листок, сложенный вдвое. Он где-то хранится у меня до сих пор. Вот его текст:

“Институт физических проблем им. С. И. Вавилова. В среду такого-то числа (число не помню) 1957 года состоится триста сорок второе заседание семинара. Повестка дня: 1. Поль Адриен Морис Дирак. Электроны и вакуум. 2. Владимир Фридкин. Электреты. Начало в 18 часов”.

Если бы не стул, я сел бы на пол. Не уверен, что надо объяснять почему.

 

 

Дирак наряду с Эйнштейном, Планком и Гейзенбергом — классик физики двадцатого века и вообще современного естествознания. Нобелевский лауреат и иностранный член нашей Академии наук, он приехал на несколько дней в Москву. Читать после него свой жалкий доклад о каких-то электретах — это все равно как... ну не знаю... после Пушкина читать свои стихи. Я бросился к шефу. Губы мои дрожали, в горле застрял комок. Без слов я протянул ему приглашение. Алексей Васильевич пробежал глазами текст, пожевал губами и чуть их раздвинул. Это означало, что он смеется.

— Узнаю Петра Леонидовича. Он — в своем репертуаре. Понимаете, Володя, для Капицы все равны. Что вы, что Лауэ, что Дирак... А он сам как бы над всеми. Да вы не волнуйтесь, все будет хорошо, уверяю вас.

 

Три ночи я не спал. Пил чай на кухне, бродил по квартире, мешал всем спать и почему-то вслух читал стихи Надсона. Жена давала таблетки. Они не успокаивали. Чтобы уснуть, я читал свою диссертацию. Это не помогало. Наконец жена предложила:

— Может, вызвать неотложку и взять бюллетень?

Но струсить и подвести шефа я не мог. Днем я писал на доске формулы и видел, что делаю ошибки.

Наконец настала эта среда.

 

 

В “капишнике” в гардеробе я случайно посмотрел в зеркало. Я увидел незнакомое лицо с безумно вытаращенными, лихорадочными глазами. Оно напоминало актера Михоэлса в роли Тевье, когда его изгоняют из родной Касриловки. На этот спектакль в Еврейский театр мама водила меня до войны.

Вестибюль был полон и жужжал, как растревоженный улей. Казалось, все физики Москвы собрались слушать Дирака и меня. Знакомые меня избегали. Испуганно смотрели издали и, встречаясь со мной взглядом, застенчиво отворачивались. Наконец подошел приятель Лев Горьков, аспирант Ландау.

— С тобой можно подержаться за руку? — спросил он.

 

 

Зал был битком набит. Первые два ряда заняли академики, члены Отделения. Я узнал Фока. Он сидел со слуховым аппаратом рядом с Ландау. На сцену поставили кресло, и в него сел Капица, положив ногу на ногу. Из-под жеваных брюк виднелись кальсоны, завязанные у щиколоток тесемками. Рядом у доски стоял Дирак. Его я почему-то не запомнил.

 

— Нужно ли переводить? — спросил Петр Леонидович таким тоном, который подразумевал, что переводить докладчика не нужно. В те годы мало кто свободно владел английским. Из задних рядов, где сидели аспиранты и студенты, дружно закричали: “Нужно, нужно!”.

— Лифшиц! — скомандовал Капица, и на сцену вышел еще молодой, но уже лысый академик Евгений Михайлович Лифшиц. Дирак рассказывал, Лифшиц переводил, я дрожал. Ждал своего часа.

 

Но он не настал, этот час. В половине двенадцатого ночи, когда Ландау, стоя у доски, яростно разоблачал Дирака, а Дирак спокойно отвечал, я понял, что спасен. Ровно в полночь Капица встал со своего кресла и объявил:

— Из-за позднего времени второй доклад (он заглянул в бумажку)... об электретах... так, кажется... переносится на следующее заседание.

В эту ночь я заснул.

 


  • 2