Перейти к содержимому


Фотография

Трубач


  • Авторизуйтесь для ответа в теме
В этой теме нет ответов

#1 markizy

markizy
  • Пользователь
  • 5,483 сообщений

Отправлено 16 July 2017 - 18:55

Ион   Деген

degen.jpg


Трубач


(Из книги «Война никогда не кончается»)

 

     Мы  познакомились  в   магазине  граммофонных  пластинок.  Он  перестал перебирать конверты и с  любопытством  посмотрел на меня,  когда я спросил у продавца, есть ли пластинки Докшицера.

     Пластинок не оказалось. Даже не будучи психологом, можно было без труда заметить,  что продавец не имеет  представления о том, кто такой Докшицер. Я уже направился к выходу, когда он спросил меня:

     - Судя по акценту, вы из России?

     - С Украины.

     - Э, одна холера, – сказал он по-русски.

     - В Израиле вы не купите Докшицера.

     - В  Советском  Союзе  -  тоже.  -  Я  настроился  на  агрессивный тон, предполагая,  что  передо  мной  один  из  моих  бывших   соотечественников, недовольный Израилем.

     Он деликатно не заметил моей ощетиненности.

     - Я покупаю  Докшицера, когда выезжаю  за границу. Недавно его записали западные  немцы. А русские выпускают  пластинки Докшицера небольшим  тиражом для заграницы. Они не очень пропагандируют этого еврея.

     -  Докшицер  -  не  еврей.   Тимофей  Докшицер  -  русский. 

    Незнакомец снисходительно улыбнулся.

     - Тимофей  Докшицер такой же русский, как мы с вами. Кстати, меня зовут Хаим. С Докшицером мы лично знакомы. Я даже имел  счастье быть его учеником. К сожалению, очень недолго. Если  у вас есть несколько  свободных  минут, я могу  вам рассказать об этом.

     Дважды я имел удовольствие слышать Докшицера в концерте и еще  раз – по телевидению.  Но я не  имел  представления  о  Докшицере-человеке. Поэтому я охотно согласился, надеясь кое-что узнать о замечательном музыканте.

Мы перешли улицу и  сели  за столик  в кафе на площади.

-  Мой  дед был трубачом, - начал Хаим. - Вообще-то он был часовым мастером. Но на еврейских свадьбах  он был трубачом. Мы жили  в местечке  недалеко  от  Белостока. Мои родители были ортодоксальными евреями. Я учился в хедере. Будущее мое не вызывало никаких сомнений. Как и дед и отец, я должен был стать часовым мастером. Уже в  десятилетнем  возрасте я умел починить  "ходики". Но  еще в девятилетнем  возрасте  я  играл  на трубе. Когда мне исполнилось тринадцать лет,  дедушка подарил  мне очень хорошую  трубу.  Родителям такой подарок  к "бар-мицве" не понравился. Тем  более  что  я  тоже начал играть  вместе  с клезмерами  на  всех  торжествах в  нашем местечке. Дедушка гордился  мной и считал, что я стану выдающимся музыкантом.  А родители хотели, чтобы  я стал хорошим часовым мастером.

     В сентябре  1939 года в наше местечко  вошла  Красная армия. Впервые  в жизни  я услышал настоящий  духовой  оркестр.  А когда капельмейстер услышал меня, он сказал, что я должен непременно поехать учиться в  Минск. Родители, конечно,  даже  не  хотели  слышать об  этом. Но дедушка  сказал, что каждый второй еврей -  часовой  мастер, а такие  трубачи, как Хаим, то  есть как я, рождаются раз в сто лет, и тоже не в каждом местечке.

Мне как раз исполнилось шестнадцать лет. Я приехал в Минск и поступил в музыкальное училище. У меня  не было нужной подготовки по общеобразовательным предметам. Я очень плохо говорил по-русски. В местечке мы говорили на идише. Я знал польский, а еще  немного - иврит. Но когда они услышали мою  игру на трубе, меня зачислили в училище  без всяких  разговоров  и  еще назначили стипендию.  Не  успел я  закончить второй курс,  как  началась  война. Уже в первый  день  немцы  заняли наше  местечко. А я чудом выбрался из Минска  на восток.

Не стану занимать  вашего  времени рассказами об эвакуации. Одно только скажу,  что  осенью сорок  первого  года  в  Саратов  добрался  мой  скелет, обтянутый кожей, а всех вещей у меня была одна труба.

Два месяца я успел поучиться в  Саратовском музыкальном училище, и меня забрали в армию. Это было очень кстати, потому что от голода у меня мутилось в голове,  ноты  сливались  в  сплошную серую полосу, а в  груди  не хватало воздуха на целую гамму.  Поскольку я был западником, к тому же еще трубачом, меня не послали на фронт.

Я попал  в музыкальный эскадрон кавалерийской дивизии, которая стояла в Ашхабаде.  Вообще, музыкальным  эскадроном  назывался  обыкновенный  духовой оркестр,  но  при  особых построениях  мы  сидели на  конях.  Мне  это  даже нравилось, Я люблю лошадей, и моя лошадь любила меня.

     Не  посчитайте  меня  хвастуном,  но в Минске  и  даже в  Саратове  все говорили, что я буду знаменитым трубачом.  Я ничего не могу сказать по этому поводу. Но  уже на  второй день  в Ашхабаде  капельмейстер  дал  мне  первую партию,  хотя в эскадроне было десять  трубачей и корнетистов  и среди них - даже трубач из одесской оперы. Можно было бы жить по-человечески, если бы не отношение некоторых музыкантов.

     Вы уже  знаете, что мое имя Хаим. Я был Хаимом всегда. И при поляках. И в  Минске. И в Саратове. Я  не  могу сказать, что в Минске и  в Саратове это было очень удобно. И  когда меня призвали в армию, в военкомате  вместо Хаим хотели записать Ефим. Я не акшн, но  категорически  отказался  изменить мое имя. Тем более что это имя моего любимого дедушки,  замечательного человека и хорошего клезмера. Вообще-то у евреев не принять называть ребёнка именем живого деда. Но всякое бывает.

     Из  Ашхабада я отсылал  бесчисленные  письма в Богуруслан  и  в  другие места, надеясь узнать что-нибудь  о моей  семье, хотя я хорошо понимал,  что они не могли  убежать от немцев. Тем более  я хотел остаться  Хаимом. Но мое имя раздражало антисемитов еще больше, чем моя игра.

     Вам это  может  показаться  удивительным,  но  самым злым  моим  врагом оказался, нет, вы не угадаете, не трубач, не корнетист  и даже  не флейтист. Даже они меня любили. Больше всего меня ненавидел большой барабанщик. Он был самым старым в  эскадроне  -  уже  перевалил за сорок.  На  гражданке он был барабанщиком в оркестре пожарной команды в Виннице.

     В  течение нескольких месяцев  он  мне делал  всякие пакости.  Однажды, когда  я  вернулся  в казарму, сыграв отбой, у меня  под простыней оказалась плоская металлическая тарелка с водой.  В темноте я ее не заметил. Надо было перевернуть матрас,  высушить простыню  и  кальсоны. Это  вместо того, чтобы выспаться.  К  тому же  в казарме было очень холодно. В  другой раз, когда я должен  был сыграть подъем, я не мог надеть  штаны, потому что  штанины были натуго перевязаны мокрыми  штрипками. Я  опоздал  и  получил три  наряда вне очереди.

     Но когда у  меня  в трубе оказался песок,  я не  выдержал и сказал ему: "Ну, Кириленко, ты хотел войну, так ты ее будешь иметь".

     Я достал пурген  и незаметно  насыпал  ему  в  суп.  Правда,  я немного перестарался.  Доза оказалась большей, чем нужна хорошему слону, страдающему хроническим запором.

     А после обеда в этот день было торжественное построение дивизии.

     Мы  выехали на  плац, играя  кавалерийский марш.  Знаете:  фа-си-фа-до, фа-си-фа-до. И  вдруг Кириленко стал бледным, как смерть.  Вместо  удара  на каждый такт он стал судорожно колотить по барабану, а потом испуганно замер. Вы  представляете себе  эту  картину?  Допустим, внезапно перестал бы играть один трубач, или один кларнетист, или даже геликон. Э, могли бы не заметить. Но ведь  это большой барабан. В  первой шеренге. Между маленьким барабаном и тарелками. Что вам сказать? Да сидеть в седле с полными штанами.

     Эскадрон еле доиграл марш. Попробуйте дуть  в мундштук, когда распирает смех. От вони можно было задохнуться.

     После  построения  Кириленко исчез. В  казарму он вернулся перед  самым отбоем. Надо было вам  услышать шутки всех музыкантов по поводу его  поноса. Казарма  еще  никогда не  видела  такого  веселья.  Я  был  самым  молодым в эскадроне и почти ко всем обращался на вы, тем более к старому Кириленко. Но тут я впервые обратился к нему на ты: "Послушай, засранец Кириленко, сегодня ты завонял  всю  дивизию.  Так  имей  в  виду, если ты  не  прекратишь  свои антисемитские  штучки, ты завоняешь весь Среднеазиатский военный округ".  Вы знаете, подействовало.

     За два года в  эскадроне я стал вполне профессиональным  музыкантом. Мы давали концерты в разных частях, в госпиталях и для гражданского  населения. Мы  играли  классическую  музыку. Капельмейстер  давал мне  сложные сольные партии.

     Был  у нас  в эскадроне  валторнист-москвич,  очень  хороший  музыкант. Однажды после  репетиции, когда в марше Чарнецкого я  впервые  сыграл  целый кусок  на октаву выше остальных труб (это прозвучало  очень красиво), он мне сказал:

     - Есть у  тебя, Хаим, Божий дар.  Если  будешь  серьезно работать  - кто знает, сможешь стать таким трубачом, как Тимофей Докшицер.

     Так я впервые услышал это имя. Я  узнал, что Докшицер еврейский парень, хотя и Тимофей, из украинского городка недалеко  от Киева, что был он, как и я  теперь, в военном оркестре, а сейчас  - первая  труба в оркестре Большого театра.

     Я серьезно работал. Только  думы о родителях и о дедушке мешали мне. На фронте  дела  шли  лучше,  и появилась надежда, что  я еще вернусь  в родные места.

     В ноябре 1943  года  старшина раздал нам ноты  двух каких-то незнакомых мелодий. Валторнист-москвич  шепнул мне по секрету, что  это  американский и английский  гимны.  Мы  разучили  их.  Много  раз  играли по группам и  всем оркестром.

     В  двадцатых  числах ноября дивизия пришла в Тегеран. Все хранилось  в большой  тайне.  А в конце ноября мы увидели  Сталина, Рузвельта и Черчилля.

Это для них мы разучивали гимны. Пожалуй, не  было более напряженных дней за всю  мою  службу  в  армии.  Но,  слава  Богу, Сталин, Рузвельт  и  Черчилль вернулись домой. А мы остались в Тегеране.

     Однажды начфин  полка сказал, что он нуждается в моей помощи.  Я  забыл упомянуть, что у меня была еще одна должность в дивизии: ко мне обращались с просьбой  починить часы. Офицеры даже собрали мне кое-какие инструменты. Так вот,  начфин сказал, что он должен  купить сорок  ручных часов  -  в награду офицерам дивизии.

     Пошли мы с ним по часовым магазинам и лавкам Тегерана.  Я смотрел часы, узнавал цены, выбирал,  прикидывал.  Мы порядком  устали и присели  в сквере отдохнуть. Было довольно холодно. У капитана  была фляга с водкой или чем-то другим. Он предложил мне отхлебнуть, но я поблагодарил его и отказался. Он хорошо приложился к фляге. Тогда я ему сказал, что, пока он отдохнет, я загляну еще в несколько магазинов. Он кивнул.

     Все пока шло, как я  наметил.  Я поспешил  в магазин, в  котором мы уже были.  Вы  спросите, почему я зашел  именно в этот  магазин? Придя  туда  в первый раз,  на  косяке двери я увидел мезузу. И хозяин, паренек чуть старше меня,  мне  тоже понравился. Звали  его Элиягу. Смуглый, с большими  черными глазами, красивый парень. Если  бы не мезуза, я бы никогда не отличил его от перса.

     - "Ата мевин иврит?" {Ты понимаешь иврит? (ивр.)} - спросил я его.

     - "Кцат" {Немного} - ответил он мне.

     Увы, ни моего, ни его иврита  не было достаточно,  чтобы договориться о том,  о чем я хотел с  ним договориться. Но с Божьей помощью, с помощью рук, взглядов и  еще  неизвестно чего мы  договорились, что  за сорок  пар часов, которые  капитан  купит  у  него,   Элиягу  выплатит  мне  десять  процентов комиссионных.

     Потом мы  еще немного  посидели  с капитаном.  Зашли  еще  в  несколько магазинов.

     Мы купили у Элиягу сорок  пар часов.  Вы, конечно,  будете смеяться, но выяснилось, что почти все часовые мастерские  принадлежали  евреям. Но как я мог отличить этих евреев от персов? И как бы я  мог отличить Элиягу, если бы не мезуза на его двери?

     Через несколько дней, когда я  получил увольнительную записку, я пришел к Элиягу, и он уплатил мне десять процентов комиссионных.

     - Но ведь он мог не уплатить? - впервые я прервал рассказ Хаима.

     - О чем вы говорите? Надо было только посмотреть на него, чтобы понять, какой это человек.

     У меня появилась крупная сумма денег  для солдата. И не так просто было тратить эти деньги, чтобы это оставалось незамеченным. Но Бог мне помог.

     Был довольно теплый день. Я только что  вышел из  расположения, получив увольнение, когда меня внезапно окликнул сержант с орденом Красной Звезды на гимнастерке. Я не  мог поверить своим собственным глазам: это оказался Шимон из нашего местечка. Шимон был моложе меня на год. Пока мы сидели в  кафе, он рассказал, что произошло с ним за эти более чем два с половиной года войны.

     Уже через три дня  после  того, как немцы заняли  наше  местечко, они с помощью местного  населения провели  акцию -  уничтожили евреев. Всех евреев местечка. И моих родителей. И моего дедушку. И двух моих сестричек.

     Шимон чудом спасся.  Он притаился в погребе одного белоруса-хуторянина, который вместе с  немцами участвовал в акции. Когда пьяный хуторянин, ничего не подозревая, спустился в погреб с  награбленными  еврейскими вещами, Шимон зарезал его серпом. Было  уже довольно темно. Шимон выбрался из погреба и  в течение нескольких месяцев пробирался  на восток, счастливо  избежав опасных встреч.

     Потом он  добровольно пошел на фронт.  Воевал на  Северном Кавказе.  По этому поводу он вдруг  высказал мысль, которая  никогда  не приходила  мне в голову  и которая показалась мне тогда  очень странной. Он сказал, что орден Красной  Звезды  (а знаете, в ту  пору  очень  редко  можно  было  встретить сержанта  даже с медалью) он  должен был  получить не столько от  советского правительства, сколько от евреев Палестины. Это их он защищал на Кавказе.

     А еще он сказал, что уже в погребе у белоруса ему стало ясно, как евреи могут защитить себя от немцев, белорусов и  других врагов: они должны жить в своем государстве и иметь свою сильную армию.

     Хотя я лично страдал от антисемитизма и Кириленко был не  единственным, кто  отравлял  мою  жизнь,   я  почему-то  никогда  не  думал  об  еврейском государстве и даже о Палестине.

     Шимон сказал, что он пытался в Иране  попасть  в  польскую армию, чтобы таким  образом выбраться в Палестину, но у него ничего не получилось. Будь у него несколько туманов, он бы сделал это на свой страх и риск.

     Я ему сказал, что это очень опасно,  что дезертирство карается смертной казнью. Шимон рассмеялся.  Он уже  столько  раз  получал смертную казнь, что сбился со  счета. Он видит только единственный смысл  рискнуть своей жизнью, чтобы оказаться среди евреев, в стране, которая непременно станет еврейским государством.

     Для  меня это  все было каким-то  туманным и  неопределенным, но задело какие-то струны  в  моей  душе.  Короче,  я  отдал  Шимону  все  деньги,  до последнего тумана.

     Но вы спросите, где же Докшицер? Сейчас, подождите минуточку.

     Закончилась  война и началась  демобилизация.  Когда валторнист-москвич прощался со  мной, он  сказал,  что  такой музыкант, как я, должен  получить хорошую школу. А хорошая школа - это Московская консерватория.

     После  демобилизации я приехал в  Москву.  Валторнист, русский человек, принял меня, как родного  брата. Он повел меня в консерваторию. Но  там даже не  захотели  с нами разговаривать.  Выкладывай  документы.  А какие  у меня документы?  Школы  я не окончил. Была у  меня только  справка из Саратова об окончании  двух  курсов  музыкального  училища.  Они даже  возмутились,  что какой-то  нахал   с  подобной   справкой   посмел   сунуться  в   Московскую консерваторию.

     "Послушайте, как он играет", -  настаивал валторнист. Но  они не хотели слушать даже его.

     Мы  уже спустились с лестницы,  когда в  вестибюль  консерватории вошел еврейский парень с таким же футляром, как у меня. Трубач. Он был чуть старше меня.  Трубач  и  валторнист  пожали  друг  другу  руки.  Мы  познакомились. "Тимофей",  -  сказал  он.  "Хаим", - сказал я.  "Вот так просто - Хаим?"  - спросил  он.  "А  почему  нет?"  -  ответил  я.  Тимофей явно  смутился.  Но валторнист тут же рассказал ему обо мне.

     Мы поднялись по  лестнице, вошли в  пустой  класс,  я извлек из футляра трубу,  подумал минуту,  что  бы  такое сыграть и, даже не додумав до конца, начал  "Кол нидрей", хотя для  приемной  комиссии консерватории у меня  были приготовлены три вальса Крайслера. Говорили,  что они звучали у меня, как на скрипке.  Почему  же  я  сыграл  "Кол нидрей"? Может  быть, потому что таким контрапунктом прозвучало там, в  вестибюле, Тимофей и  Хаим? Или потому, что так горько было спускаться по лестнице консерватории, о которой я мечтал и в которую  меня  не приняли?  Не знаю.  Хотите знать правду? Никогда раньше  я вообще не играл "Кол нидрей".

     Докшицер смотрел  на меня очень внимательно, потом велел нам  подождать его в этом классе и ушел.

     Вернулся он  минут  через  двадцать,  злой и возмущенный. Он  ничего не объяснил, только  сказал, что постарается устроить меня  в оркестре Большого театра.

     Мы  встречались с ним еще несколько раз. Как-то я захотел показать  ему наши  с дедушкой "коленца"  во  "Фрейлехс",  которые мы играли на свадьбах в местечке.

     Но Докшицер тут же начал играть вместе со мной. Если бы вы слышали, как он их играл! Что ни говорите, но в мире нет второго такого трубача.

     Я  спросил его, откуда он знает эти "коленца". Оказывается, он играл их вместе  с клезмерами в своем  городке на Украине. "Разве ты не  слышишь, что это  надо играть только так?" -  сказал он. Конечно, я  слышал. Если бы мы с дедушкой не слышали, мы бы не играли так.

     В то утро  Докшицер велел мне прийти  в Большой театр. Он хотел,  чтобы меня послушал Мелик-Пашаев, главный дирижер театра.

     Послушал. Восторгался. Пошел к  директору. Потом  шептался о  чем-то  с Докшицером. Мне сказал,  что  сделал  все возможное,  чтобы я  играл  в  его оркестре.  Потом Докшицер спросил меня,  почему  я  не поменял  свое имя.  Я только посмотрел на него и ничего не ответил. Он понял.

     К этому времени  я  жил у  валторниста  чуть больше  двух недель. Забыл сказать,  что  уже  на  третий день после приезда  в Москву произошло  самое главное событие  в  моей  жизни. Я  познакомился  с  замечательной девушкой. Буквально с  первого  такта у нас пошло "крещендо".  А сейчас  уже  было три форте. Но  что самое удивительное, ее, москвичку, совсем не интересовало мое устройство ни в консерватории, ни в Большом театре, ни в Москве, ни вообще в Советском Союзе.

     Она была вторым человеком, который говорил  точно так же, как  Шимон из нашего местечка.  Помните, мы встретились с  ним  в Тегеране? Она  напомнила мне, что я - гражданин Польши,  и мы можем уехать. Конечно, не  в Польшу, а в Палестину. Но главное - вырваться из Советского Союза. Мне лично такая мысль никогда не  приходила  в голову. Однако постепенно я начинал думать так, как думала Люба.

     И когда утром Мелик-Пашаев что-то шептал Докшицеру, я понял, о чем идет речь. Директор театра  не хотел принять еще одного еврея.  Докшицер, правда, сказал,  что  мне мешает отсутствие диплома. Но я уже знал, что  у темы есть вариации  и  совсем  не обязательно  сказать "пошел  вон, жидовская морда!", когда тебе указывают на дверь.

     Мы распрощались с Докшицером, как друзья.  Я сказал ему, что  собираюсь уехать в Палестину,  что, как  считает Люба, все евреи должны быть  вместе в своем государстве.

     Он  посмотрел на меня и по-своему отреагировал на "всех евреев вместе". Он сказал: "Никто не говорил, что один хороший музыкант хочет помочь другому хорошему музыканту. Говорили, что один  еврей тащит другого". Так он сказал. Не одобрил, не осудил.

     Ну, вот. Надеюсь, сейчас вы не станете убеждать меня  в том, что первая труба мира,  Тимофей  Докшицер, русский, или  папуас,  или  еще какой-нибудь француз.

     - Не буду. А дальше?

     - Что дальше?

     - Дальше. Что случилось с вами?

     -  Это,  как  говорится,  целая  Одиссея. Не стану морочить вам  голову рассказом  о том, как мы  с  Любой намучились, пока  выехали из  Союза, пока выбрались из Польши. Как  мы мыкались в Германии,  потому  что англичане  не давали разрешения на въезд в Палестину.

     В Германии  нас уже было трое.  У нас родился сын. Труба нас  почти  не кормила. Здесь больше пригодилась моя профессия часового мастера.

     Как только  провозгласили  государство Израиль, мы на  одном  из первых легальных пароходов приехали в Хайфу.

     Не успели  мы  ступить на нашу землю, как я  пошел  на фронт. В бою под Латруном был  ранен пулей в правую  руку. Но, слава  Богу,  обошлось,  и уже через  четыре  месяца я мог почти  свободно владеть всеми  тремя пальцами. У меня уже получались шестьдесят четвертые.

     Моей игрой восхищались. Говорили, что я большой музыкант. Но труба, как вы понимаете, не рояль и даже не виолончель. Публику еще не приучили слушать соло  на трубе. Может  быть, потому,  что солисты очень  редки?  Труба – это инструмент  в оркестре.  А в существующих оркестрах  было  вполне достаточно своих трубачей.

     Я снова занялся часами. Все меньше  ремонтировал, все больше  продавал. Постепенно начал  ювелирные работы.  Родилась дочь. Надо было кормить семью.

Так оно...

     - И вы забросили музыку?

     - Кто вам сказал? Вы забыли, где вы меня встретили.

     - Я понимаю. Но вы не стали трубачом?

     -  Я  был  трубачом.   Был.  Послушайте,  вы  хотели  купить  пластинку Докшицера.  Пойдемте ко  мне. Я живу тут  рядом. В двух шагах. Я вас даже не спрашиваю, какую именно пластинку вы хотели  купить. В Израиле можно достать Докшицера, только если вы закажете. Пойдемте. Вы не пожалеете.

     Действительно, он жил рядом с площадью.

     Бульвар, по которому  мы шли к его  дому, был "оккупирован" детьми – от младенцев  в колясках до подростков. У самого  дома к Хаиму  бросился этакий сбитый  крепыш  лет  восьми, который  мог  послужить  моделью  ангелочка для художников итальянского Ренессанса.  У  самой  необыкновенной  красавицы  не могло быть более прекрасных черных глаз. Хаим поцеловал крепыша и сказал:

     - Знакомьтесь,  мой внук Хаим,  будущий выдающийся трубач.  У него  губы моего дедушки и мои. Он уже сейчас берет верхнее соль.

     Хаим-младший вскинул  ресницы,  подобные которым не может  купить  даже голливудская дива, и улыбнулся. Солнце засияло в тени бульвара.

     -  Вы  говорите,  я  не  стал трубачом.  У  меня  просто  биография  не получилась.  Хотя кто  знает? Я в Израиле. И  мой внук Хаим будет выдающимся израильским  трубачом.  Не клезмером.  Не музыкантом,  которому  для  карьеры придется изменить отличное имя  Хаим -  жизнь  -  на какое-нибудь  Ефим  или Вивьен. Хаим! Что может быть лучше этого!

     - Откуда у него такие глаза и цвет кожи? - спросил я.

     - От матери.  Красавица неописуемая. Когда вы ее увидите, вы убедитесь, что  на  конкурсе красавиц  она  могла  бы заткнуть за  пояс любую  королеву красоты.  А какой  характер у моей невестки!  Мы ее  любим, как родную дочь. Между прочим, она дочь моего компаньона.

     Собрание пластинок действительно поразило меня.

     Здесь были  записи лучших  духовых оркестров  мира. Здесь  были  записи выдающихся  исполнителей  на духовых инструментах от Луи  Армстронга и  Бени Гудмена до Мориса  Андре,  Рампаля и  Джеймса Голвея.  Классическая  музыка, джаз, народная музыка всех материков. Любая настоящая музыка в исполнении на трубе и корнет-а-пистоне. Здесь были все записи Тимофея Докшицера.

     Хаим  поставил  пластинку   сольного  концерта  Докшицера  - труба   под аккомпанемент  фортепиано. Крайслер,  Дебюсси,  Сарасате,  Римский-Корсаков, Рубинштейн,  Аренский,  Рахманинов,  Мясковский,  Шостакович.  Произведения, написанные для скрипки, исполнялись  на трубе. Но как! Иногда я говорил себе - нет, это невозможно, трель, сто двадцать восьмые  на такой высоте, и  сразу же  легато на  две октавы  ниже, а звук такой,  как  хрустальная поверхность медленно  текущей  воды. В эти  моменты,  словно угадывая  мои  мысли,  Хаим смотрел на меня, и губы трубача складывались в гордую улыбку.

     -  Ну,  что вы скажете? - спросил он, когда  перестал вращаться диск. - Невероятно? Но подождите, вы сейчас услышите еще лучшую пластинку.

     Я с ужасом посмотрел на часы.

     - Ну, хорошо, - сказал он, - в другой раз. А эту пластинку можете взять и переписать на кассету.

     Я поблагодарил его и удивился, что такой знаток и коллекционер доверяет пластинку незнакомому человеку.

     - У меня чутье на людей. Я знаю, что вы вернете пластинку, и она будет в порядке. Вы спросили, как я знал, что Элиягу, тот еврей в Тегеране, заплатит мне комиссионные. Чутье. Я ему поверил мгновенно. И как видите, не ошибся.

     Он  бережно упаковал пластинку. Мы распрощались.  Уже на бульваре, куда он вышел проводить меня, я спросил, как ему удалось собрать такую уникальную коллекцию. Ведь даже поиски занимают уйму времени.

     - На  работе  я  не перегружен. У  меня  замечательный  компаньон. О, я совсем забыл вам рассказать! Вы знаете, кто мой компаньон? Элиягу. Тот самый тегеранский еврей, который уплатил мне десять процентов комиссионных.


  • 2