Перейти к содержимому


Фотография

Подпольная Математика


  • Авторизуйтесь для ответа в теме
В теме одно сообщение

#1 markizy

markizy
  • Пользователь
  • 5,925 сообщений

Отправлено 28 September 2016 - 08:19

Подпольная математика
 

 

23.09.2016

 

 

 

Не в силах смотреть, как «валят» евреев при поступлении, она встречала их сразу после экзаменов и помогала писать апелляции. Когда же стало ясно, что все без толку, в своей квартире создала «Еврейский народный университет». В течение следующих пяти лет лучшие математики выучили порядка 400 студентов. А потом Беллу Субботовскую при очень странных обстоятельствах насмерть сбил автомобиль.

 

 

Родилась Белла Абрамовна Субботовская в Москве в 1938 году. Детства как такового и не было. Война с бомбардировками, эвакуацией и известием о гибели отца на фронте в то время, когда ей было всего пять лет. Память о нежности отцовских рук она пронесет через всю жизнь. Воспитанием дочери мама Ревекка Евсеевна занималась одна, доверив ей хлопоты по дому, а сама нередко сутками работая в две смены, чтобы хоть как-то прокормиться. Естественно, что никаких излишеств в их жизни не было, но тем не менее матери удавалось откладывать немного денег, чтобы они с Беллой периодически посещали консерваторию. Любовь к музыке в будущем станет вторым по важности увлечением Беллы. На первом же месте еще со школьной скамьи была математика. Она сама записывалась во всевозможные математические кружки и участвовала в олимпиадах, занимая в них первые места. Раздумий после окончания школы в 1955 году даже не возникло – мехмат МГУ.

 

Без труда поступив, а со временем и блестяще окончив обучение, Белла пошла в аспирантуру на кафедру математической логики, где написала две работы по теории сложности вычислений, опубликованные в докладах Академии наук. По всеобщему утверждению, ее работы намного опередили свое время, оказав впоследствии большое влияние на эту область математики. После замужества еще несколько исследований были опубликованы ею под фамилией Мучник (после развода она вернет себе девичью фамилию). Защитив кандидатскую диссертацию в 1967 году, Белла начала работать в академическом институте, но вскоре перешла в обычную школу преподавателем математики. И дело было не только в разработке собственной методики преподавания для детей младшего школьного возраста. Просто уже тогда приходило понимание, что для многих еврейских детей в интернациональной стране получение качественного образования может закончиться уровнем школы.

 

 

 

Как известно, вопрос антисемитизма в стране Советов всегда расценивался двояко и вызывал множество эмоциональных споров. С бытовым антисемитизмом все было и так понятно, что же касается государственного, то страна, выступавшая в амплуа главного борца с нацизмом, естественно, его отрицала. Но после создания Государства Израиль юдофобию стало видно и невооруженным взглядом. А после победы Израиля в Шестидневной войне в 1967 году кем-то наверху было принято решение закрутить гайки в практике принятия евреев в вузы. Где-то негласное указание так и осталось негласным, а значит, необязательным. Но как всегда бывает, нашлись и особо рьяные его исполнители. Статус обязывал оказаться в этих рядах и МГУ. Поступавшим еврейским абитуриентам на экзаменах предлагали специальные задачи, которые абитуриенты называли «гробы» – решить их за отведенное время было просто невозможно. По сложности они зачастую превосходили задачи международных олимпиад. А вскоре еврейских абитуриентов даже стали объединять в отдельные от остальных поступавших группы, чтобы исключить возможные проколы при распознавании «не своих».

 

Как только стало понятно, что это не единичные факты, а целенаправленная политика университета, Белла Абрамовна начала помогать евреям-абитуриентам, «заваленным» на вступительных экзаменах, подавать апелляции. В своей работе она сотрудничала с уже известными на то время правозащитниками и математиками Валерием Сендеровым и Борисом Каневским. Как правило, на апелляцию давался ровно час. Выходивший же после провала еще вчерашний школьник, бывший лучшим в классе и выигрывавший олимпиады, редко когда догадывался об истинной причине двойки и чувствовал себя более чем подавленным. Ни о какой молниеносной подаче апелляции он, естественно, и не думал, а когда задумывался, было уже поздно – отведенный час заканчивался. Вот почему Белла Абрамовна с единомышленниками встречали «заваленных» евреев буквально у дверей аудиторий и тут же принимались составлять апелляцию. Все прекрасно понимали, что процент удачно опротестованных решений будет минимален, но без первой апелляции нельзя было вести борьбу дальше. А так появлялась хоть слабая, но надежда.

 

Эта деятельность и привела Беллу Абрамовну к мысли о создании курсов по математике для евреев, не поступивших на мехмат. Осенью 1978 года совместно с Сендеровым и Каневским на квартире Субботовской прошли первые занятия для 14 человек, проваливших вступительные экзамены в силу своего еврейского происхождения. Поначалу лекторами выступали сами инициаторы курсов – они проводили занятия раз в неделю, это были как лекции, так и семинарские занятия. Но со временем Белле Абрамовне удалось привлечь и других лекторов из числа крупных математиков. Через год «студентов» было уже более ста, а сами курсы стали неофициально называться «Еврейским народным университетом». Для поступления в него не требовалось никаких приемных экзаменов, о его существовании узнавали сначала лишь по знакомству, но позже в него стали приходить абсолютно все желающие.

 

Преподавали исключительно математику, а уровень лекций не только не уступал уровню мехмата, но зачастую и превосходил его, так как лекторы не были стеснены рамками утвержденной программы в выборе материалов. Каждый семестр, как и положено, сопровождался экзаменами, но сдавались они по желанию. Желание же изъявляли все, ведь, в отличие от мехмата МГУ, где процент выбравших это обучение только из-за военной кафедры был весьма значителен, в «Еврейский народный университет» шли за знаниями. Организацией работы курсов занималась лично Белла Абрамовна, и когда число слушателей стало более чем значительным для ее небольшой квартиры, она нашла несколько мест для проведения занятий в аудиториях московских институтов, привлекая одновременно и новых лекторов. Всего с 1978 по 1983 годы в «народном университете» отучились более 350 человек. У многих из них в памяти навсегда остались ощущения искренней заботы со стороны Беллы Абрамовны, проявляемой даже в таких мелочах, как чай и бутерброды в перерывах между лекциями.

 

 

Понятно, что существование такого «еврейского университета» не могло остаться не замеченным. Впрочем, его существование никем и не скрывалось. Засланные КГБ «слушатели» рапортовали лишь о изучении в нем математики и отсутствии каких-либо сионистских и антигосударственных разговоров. Но проявленный интерес комитета был, а через время еще и обострился. На курсах разбирали те самые задачи-«гробы», становившиеся причиной провалов на экзамене. Их собирали, решали, тиражировали, создавая на их основе возможные будущие варианты. И те, кто приходил на курсы после провала, все чаще рассказывали, что экзаменаторы прямо в лицо говорили: «Евреев на нашем факультете не будет никогда. Свободны». Единомышленники Беллы Субботовской по созданию «Еврейского народного университета» Сендеров и Каневский ответили на это объемной самиздатовской статьей «Интеллектуальный геноцид. Экзамены для евреев: МГУ, МФТИ, МИФИ», вышедшей в 1980 году. Так стена молчания о данных фактах была пробита. Совпала она и с годом проведения Олимпиады в Москве, а поэтому копии вскоре были переведены на разные языки и разошлись по миру. За авторство Сендерову дали семь лет лагерей, а Каневскому – три.

 

Беллу Абрамовну стали вызывать на допросы: «Интересовались ли Сендеров и Каневский у ваших слушателей вопросом дискриминации евреев при поступлении в МГУ?» Ответ был всегда один: «Я с такими случаями никогда не сталкивалась». Последний раз ее вызывали в КГБ за несколько дней до смерти и допрашивали уже непосредственно о ее роли в деятельности «Еврейского народного университета». Ответ: «Организация работы и обучение еврейских детей математике» – был совсем не таким, какой требовалось и хотелось бы услышать допрашивающим. Ее отпустили, а утром 24 сентября все узнали о гибели Беллы Абрамовны под колесами автомобиля.

 

 

 

Одна из её подруг рассказывала об этом так: «В тот день она была в гостях у мамы и вышла от нее после 11 вечера. Белла обычно, добравшись домой, звонила маме. Не дождавшись звонка, в полпервого ночи та стала волноваться и позвонила в милицию. Ей тут же объявили, что произошел несчастный случай – Беллу сбила машина, когда она переходила улицу, хотя, как правило, такую информацию сразу не дают. Мама, Ревекка Евсеевна, кстати, говорила, что Белла всегда очень осторожно переходила дорогу. Движения в это время не было, прохожих тоже. Но сосед Ревекки Евсеевны в тот момент оказался на улице. Он рассказал, что когда Белла ступила на проезжую часть, на невероятной скорости выскочила машина, сбила ее и тут же умчалась. Сразу же после этого подъехала и остановилась рядом другая машина; по официальной версии получалось, что ее сбил именно этот, второй автомобиль. Тут же прибыла и "скорая помощь"». Возбужденное дело очень скоро оказалось в дальнем углу сейфа, а затем плавно перекочевало в архивы. Виновный в «непредумышленном» ДТП найден так и не был.

 

Много позже, вспоминания о Белле, Владимир Сендеров, освобождённый лишь в 1987 году, скажет: «Она была душой этого дела. И было довольно ясно, что если этого человека убрать, то дело развалится. Обвинить её было не в чем. Но в такие времена, всё-таки уже в кавычках либеральные, за то, что человек помогает детям, делает для них бутерброды, никак не накажешь, в тюрьму не посадишь. Тем более с женщиной был какой-то ограничитель на подобные вещи. То есть человек был очень неугоден, а причины посадить его не придумаешь. А тогда что остается?» «Еврейский народный университет» после смерти Беллы Абрамовны прекратил свое существование.

 

Алексей Викторов

         

 


  • 1

#2 markizy

markizy
  • Пользователь
  • 5,925 сообщений

Отправлено 03 April 2017 - 06:50

Еще о Вадиме Книжнике

 

В 2012 году я с щемящим чувством писал о Вадиме Книжнике, ярчайшей звезде на московском научном небосклоне. Он пришел как метеор, и так же быстро ушел. В этом году исполнится 30 лет со дня смерти Вадима. Его вклад в теоретическую физику и математику уникален и огромен. Вчера Саша Белавин напечатал воспоминания о Вадиме Книжнике, написанные его отцом Генрихом Книжником. Я воспроизвожу их ниже. На память... Этот материал довольно длинный, но я прошу: пожалуйста, дочитайте до конца...

original.jpg

----------------------------------------

---------------------------------------
Генрих Книжник

В этом году исполняется тридцать лет со дня смерти Вадима Книжника, умершего внезапно и необъяснимо в метро по дороге в Институт Теоретической физики имени Ландау Академии Наук, где он работал и где на семинаре собирался представить свои только что полученные им результаты.

Вадим работал в области Квантовой Теории Поля, в новейшем её направлении – Теории Cуперструн. В свои двадцать пять лет он уже был широко известен своими работами и в нашей стране, и за рубежом. До сих пор его работы остаются актуальными в этой быстро развивающейся отрасли науки Индекс их цитируемости – один из самых высоких.

В ноябре 2013 года под Парижем [IHES, Бюр сюр Иветт] была проведена Международная Конференция памяти Вадима Книжника, на которую собрались ведущие суперструнщики Мира. Организаторами Конференции были Александр Белавин, Самсон Шаташвили и Никита Некрасов. Конференция не могла бы состояться без помощи Михаила Бершадского, друга Вадима. Я всегда буду благодарен им за это.

Вадима вспоминают и о нём пишут все эти тридцать лет после его смерти. Многое из сказанного и написанного не совпадает с тем, что произошло в реальности – со временем детали искажаются в воспоминаниях и даже заменяются вымышленными. Мне кажется, что я, отец Вадима, должен рассказать о его жизни и смерти, потому что знаю о нём больше и лучше других.



Вадим стал приобретать известность ещё в знаменитой Второй школе, физико-математическом гнезде юных талантов, созданном волей и усилиями учёных физиков и математиков для воспитания и выращивания будущих учёных, которых с очень большой степенью вероятности можно было бы потерять в уравнительной системе обучения тех лет. Школа набирала учеников, начиная с шестого класса. Отбор осуществлялся на вступительных экзаменах. Первым директором Школы был Владимир Фёдорович Овчинников. До сих пор непонятно, как в тяжёлой атмосфере «развитого социализма» ему удалось собрать удивительный коллектив талантливых учителей и сохранить тот дух свободы мысли, творчества и здоровой конкуренции талантов, который был создан в этой школе, несмотря на все старания партийно-чиновной братии школу задавить. Эта братия обратила сугубое внимание на Школу, когда о ней пошла слава, и чиновные родители захотели, чтобы их дети учились в ней, и можно было бы этим хвастаться. Конечно, сначала «причесав» Школу по их разумению. Оказалось однако, что даже их детей не принимали, если они проваливались на вступительном экзамене. Это вызвало страшное раздражение не привыкших к такому «слуг народа», но задавить школу простым приказом «сверху» было уже нелегко, так как, её ученики занимали все первые места на Международных математических и физических олимпиадах, что безусловно повышало престиж Страны. Попытки уничтожить школу не прекращались вплоть до Перестройки, и даже перестроечная нищета, благодаря самоотверженности директоров и учителей, не дала ей погибнуть. Так что можно считать, что она уцелела чудом.

Я волей случая оказался Председателем Родительского комитета Школы в тот период, когда Секретарь Октябрьского райкома тов. Екатерина Архипова решила убить Школу, преобразовав её в обычную районную с набором учеников с первого класса, под предлогом того, что в микрорайоне есть спортивная, английская, французская, а обычной ‒ нет. В Министерстве Образования мне ответили, что не понимают моего волнения, ведь мой сын уже в десятом классе, и безусловно успеет закончить школу до реорганизации. Я, собрав пакет писем от Академических институтов, Академиков, Заслуженных учителей, отправился к Архиповой на приём, принят не был, но через секретаршу получил ответ, что «Все эти письма мне не указ, так как моя подруга побывала в этой школе и сказала, что в ней воспитывают вредный для Страны дух элитарности». К счастью, мы знали, что в Школе учится сын заведующего кафедрой института Стали, а на этой кафедре работает жена начальника Отдела науки и образования Московского Комитета партии, которую мы тоже знали, на тов. Архипову цыкнули «сверху», и школа уцелела и на этот раз.

Вадим был принят в Школу после математического кружка при школе без экзаменов. Он быстро выделился среди остальных учеников. Уже в седьмом классе, в двенадцать лет, он написал работу о механическом устройстве, позволяющем строить математические кривые. Статья была опубликована в очень популярном тогда среди умных ребят журнале Квант, не пережившем Перестройку. На статью приходили письма с откликами, и даже приглашение группы учителей из Дагестана приехать и рассказать о своём исследовании. По причине молодости автора пришлось отказаться.

Затем Вадим аналитически доказал «Теорему четырёх красок», предложенную Френсисом Гутри в 1852 году и до тех пор не решённую. Доказали её с помощью компьютерных методов только 1976 году, и доказательство занимало сотни страниц. Было Вадиму тогда тоже двенадцать лет. Сначала знакомый аспирант Мехмата МГУ, затем доцент той же кафедры не нашли ошибки в доказательстве. Затем профессор этой же кафедры отказался смотреть работу, сказав, что такого не может быть, а профессор с другой кафедры работу посмотрел и ошибки в ней тоже не нашёл. Я понимал, что такого действительно быть не может, и отправился с Вадимом домой к нашему знакомому Борису Самуиловичу Митягину, математику номер один в области «математической экономики». Митягин засел с Вадимом в одной из комнат своей двухкомнатной квартиры и начал шаг за шагом проходить всё доказательство, записанное на двух тонких ученических тетрадках, заставляя Вадима прочитывать текст и разъяснять буквально каждое слово. Я с женой Бориса сидел на кухне, прислушиваясь к звукам из «кабинета», которые постепенно повышались и, наконец, услышал возмущённый крик сына: «Почему вы слова мне не даёте сказать?!» и ответ Митягиня: «Извини. Извини, продолжай». Жена Бориса, Софья, волновалась ужасно: «Этот фанатик не понимает, что перед ним ребёнок, а не его аспирант. Он же замордует мальчишку!...»

Работа над теоремой продолжалась два дня, и, наконец, Митягин вывел Вадима на ошибку самого. Вадим не огорчился результатом, тем более, что Митягин искренне и серьёзно его похвалил. Возможно, Вадим сам чувствовал, что в работе есть ошибка, и трудное её обнаружение совместно с крупным математиком безусловно было большой честью.
Вадим дважды был в так называемом Математическом летнем лагере в Эстонии, организованном учителем-математиком Николаем Николаевичем Константиновым, человеком известным в среде математиков, организатором большинства математических школ и математических Олимпиад, сделавшим очень много для подготовки будущих элитных математиков и физиков Страны (да и Мира тоже, после того. как многие из них из страны уехали). В лагере царила атмосфера свободы, умной, дисциплинированной свободы и взаимного уважения. В лагере Вадим был бригадиром плотников и выстроил восьмиугольную беседку-столовую по своему собственному проекту.

В старших классах началась высшая математика. Преподавал её Валерий Анатольевич Сендеров, бывший аспирант и гордость Физтеха, исключённый из аспирантуры за диссидентские настроения, какое-то время работавший дворником, а затем приглашённый во Вторую школу. Человек молодой, очень красивый, безусловно незаурядный, умевший и разговаривать с учениками на равных, и держать необходимую дистанцию. Все его ученики помнят его до сих пор. Когда ему понадобилась сложнейшая операция а Англии, его бывшие ученики со всего Мира мгновенно собрали необходимую для неё сумму. Он преподавал математику всем, но выделял нескольких самых способных и больше всего работал с ними. Сендеров организовывал так называемые «математические бои»: соревнование в решении задач между командами сильнейших в то время 2-й и 57-й математических школ. Вадим был главой своёй команды, главой команды пятьдесят седьмой школы был Витя Гальперин.
Сендеров был первым человеком, который сообщил мне, что Вадим обладает необычайными математическими способностями. Для меня это было неожиданностью, хотя уже в четыре его года при купании в ванной я на примере плиток на стене объяснил ему, что такое умножение, и с удивлением увидел, что он сразу понял.

Сендеров был диссидентом и человеком огромной внутренней силы. Он отслеживал методы «заваливания» абитуриентов-евреев на вступительных экзаменах на Мехмат МГУ и передавал эти материалы за границу. Ему грозили арестом. Его вынудили уйти из школы. Он продолжал. Вскоре он был арестован, приговорён к семи годам лагерей и пяти – поселения. С приходом Горбачёва был помилован вместе со многими другими узниками совести, единственный от помилования отказался и был выпущен на волю на четыре месяца позже помилованных. Мы с Вадимом были первыми, кто пришёл к нему после его возвращения из лагеря. В лагере его пытались сломить, год (!) с двумя перерывами на тюремную больницу он провёл в карцере, но не сломался. Всё это сказалось на здоровье, он рано умер [в 2014 году в возрасте 69 лет].

В восьмом классе Вадим получил второе место на Всесоюзной Математической Олимпиаде. В девятом и десятом – первое. После Ташкентской олимпиады интервью для ташкентского телевидения было взято у Вити Гальперина (второе место), так как голубоглазый светловолосый широкоплечий Вадим ростом 185 см не соответствовал представлениям местных тележурналистов о математическом гении, а черноволосый и черноглазый Витя ‒ соответствовал. Однако, приз, узбекское глиняное блюдо, было у Вадима самым большим.
Призёры Всесоюзных олимпиад автоматически входили в команду участников Международной Олимпиады. Участников Международной обязаны были зачислять в любой ВУЗ по желанию без экзаменов. Но в год поступления Вадима, СССР под надуманным предлогом не послал свою команду на Международную: в команде оказались одни евреи. Взять их всех в МГУ или Физтех! Это невозможно! И ребята пошли на вступительные в Физтех и МГУ на общих основаниях. Так их было возможно отсеять.

Когда Вадим был ещё в девятом классе, мы были в гостях у наших друзей в Черноголовке. Их сын, учившийся в Физтехе на втором курсе, приехал домой после экзамена по физике с тройкой и пожаловался, что не смог решить задачу. Вадим спросил условия и к изумлению всей учёной братии, бывшей в гостях, решил её практически сразу. Тогда же отец этого студента, Володя Кравченко, математик из Института физики твёрдого тела, рассказал ему про систему экзаменов т.н. Ландау-минимума. Изначально эти экзамены давали право участвовать в семинарах Ландау, затем их сдача стала неким «знаком престижа» для физиков. Сдать все девять экзаменов Ландау-минимума было высшей пробой для физика любого уровня.

Летом этого же года Борис Митягин попросил меня приехать к нему и сообщил, что он навсегда уезжает в Америку и хочет взять Вадима с собой. Он уже договорился в Принстонском университете, что Вадиму предоставят стипендию на весь курс обучения, он сможет гарантированно поступить, естественно без риска, что его будут «заваливать» при поступлении как еврея, спокойно учиться и работать в дальнейшем в полную силу в атмосфере доброжелательности и свободы. Я сказал, что Вадиму всего пятнадцать лет, и он просто не может самостоятельно уехать из страны. Тогда Борис предложил усыновить его и вывезти как сына. Я передал его предложение Вадиму. Усыновляться он отказался, а о Принстоне сказал, что лучшего образования, чем в Физтехе он нигде не получит, а если он чего-нибудь стоит, то поднимется до высокого уровня и здесь.

Вадим занимался сам и сам ставил себе задачи. Вадим решил попробовать сдать хоть один экзамен Ландау-минимума, и в десятом классе сдал два экзамена – до сих пор единственный случай, когда школьник сдавал и сдал эти экзамены. Ещё пять из девяти он сдал уже будучи студентом. Сдавать два последних смысла не имело, его уже хорошо знали в научной среде, особенно после обстоятельств его поступления на Физтех.

Письменные экзамены Вадим сдал на пятёрки. Он уже тогда умел делать законченные, ясные работы, к которым было очень трудно придраться. Да и опасно это было: намеренное занижение оценки, фальсификацию письменной работы было легко разоблачить и сведения об этом могли оказаться за границей. Поэтому «заваливали» на устных. Чтобы Вадим не прошёл по конкурсу, нужно было поставить ему по физике и математике тройки. На физике он решил все задачи, и тогда ему дали задачу об отдаче «пожарного шланга». Её условий я не помню, но составлена она была не корректно и поэтому решения не имела. Вадим сказал это экзаменаторам и показал два возможных решения, если ввести недостающие условия. Председатель комиссии пришёл в ярость и заявил, что он пришёл сюда учиться, а не учить! Двойку поставить не решились, но поставили три.

На неправильную оценку работы можно было написать апелляцию, причём сделать это нужно было сразу, срок подачи был несколько часов. Не все решались: приёмная комиссия после этого зверела и старалась добить смельчака. Вадим написал апелляцию сразу.

Экзаменационная комиссия должна была рассмотреть её в присутствии абитуриента, чтобы он мог защищаться. Её приняли, но рассматривать не стали. На следующий день моя жена, мама Вадима, пошла на приём к председателю Приёмной комиссии Кузьмичёву, кажется, проректору по учебной работе, выполнявшему поручение Райкома не пропускать евреев в Физтех. Узнав по какому делу пришла мать абитуриента, Кузьмичёв сразу стал орать: «Ваш сын не будет учиться в моём институте! Я сам прослежу за этим! Иван Иванович, (это секретарю; имя было другое, но я его уже не помню) сделайте отметку на деле Книжника, чтобы он не прошёл. Всё. Можете идти!»

В этот же вечер нам домой было больше десятка звонков: незнакомые люди, иногда даже не представляясь, успокаивали нас, возмущались, предлагали помощь, говорили, что Вадиму дорога в Большую науку наверняка будет открыта.

Я написал письмо Кузьмичёву, в котором перечислял все безобразия совершённые при приёме экзаменов у Вадима, написал, что Вадим дважды победитель Всесоюзной Олимпиады, что у него уже сданы два экзамена Ландау-минимума, и то, что проделывают с ним – недопустимо. Написал, что передаю это письмо в ЦК и Комиссию партконтроля. Писал, что происходящее уже вызвало возмущение многих известных учёных. Зная наши порядки, я понимал, что это письмо вряд ли подействует, но хоть что-то делать было нужно…

Следующим экзаменом была устная математика, на которой его как раз и пытались добить. В ход шли задача за задачей предельной трудности, но он решал все. Во время экзамена в аудиторию вошёл Н.Н.Константинов, увидел Вадима, и, ожидая восторгов, спросил у экзаменаторов: «Ну как он вам?» и услышал в ответ: «Слабенький мальчик, едва на троечку». Вот тут озверел Константинов: «Не позорьтесь! ‒ громко заявил он. – Это Олимпиадник! Два года первые места на Всесоюзной!» Константинова знали и уважали очень, экзаменаторам было ясно, что огласка серьёзно скажется не только на отношении к ним честных людей, но может даже повредить карьере, однако поставить пятёрку было невозможно: существовал приказ председателя приёмной комиссии проректора Кузьмичёва, а значит, Райкома или даже Обкома. Решились поставить четвёрку. С этими баллами Вадим мог пройти в институт, но с почти полной вероятностью не прошёл бы.

Всё это время нам домой продолжались телефонные звонки от незнакомых нам людей, математиков, физиков и простых граждан. Говорили, что Водим очень талантлив,
что любой учёный с радостью станет работать с ним, неважно, где он станет учиться. Надо сказать, что эти звонки очень поддерживали нас. А самым спокойным в нашей семье оставался Вадим.

После экзаменов абитуриенты проходили собеседование. Заведующие кафедрами расспрашивали их, чем они хотели бы заниматься в дальнейшем, какие у них интересы, почему и за что получили ту или иную оценку. По поводу тройки по физике Вадим рассказал о поставленной задаче и о своём ответе на неё. Глава комиссии покрутил головой и спросил у зав. кафедрой общей физики: «Кто это там у тебя устроил такое?» Ещё спросили, что он любит делать руками? Вадим ответил, что плотничать, что он спроектировал и построил столовую в летнем математическом лагере. Комиссия заулыбалась. Мнение этой комиссии учитывалось иногда, но ничего не решало. Особенно в вопросах о евреях.

Валерий Сендеров, учитель Вадима, был любимым учеником Бориса Николаевича Делоне, первого зав. кафедры математики Физтеха, крупного математика, учителя Туполева, Фаддеева, Александрова, Королёва. Когда Вадиму поставили тройку по физике, Сендеров пришёл к нему и рассказал, что происходит с приёмом Вадима в Физтех. Делоне слышал о Вадиме, и он тотчас же написал Петру Леонидовичу Капице письмо, в котором были строчки: «Петя, мальчика с такими способностями было бы обидно потерять…». Нам это письмо передал аспирант Делоне, и жена отнесла его в Физ Проблмы для передачи Петру Леонидовичу.
Люди из Физ.Проблем, потом рассказали нам, что Пётр Леонидович позвонил тогдашнему ректору Физтеха Белоцерковскому и сказал ему: «Вы что, все там с ума посходили?! Вы что творите?!», и всё сразу же изменилось. Капицу эта компания хорошо знала и боялась. Всем им хотелось в Академики, а одного слова Капицы было бы достаточно, чтобы безнадёжно провалить их на выборах.

Нам позвонил незнакомый физик и сказал, что договорённость насчёт Вадима есть, что мы должны на следующий день к девяти утра быть в Физтехе, и явиться на приём к Кузьмичёву. С сыном поехала жена, я в этот день должен был принимать экзамены в ВУЗе, где тогда работал. Когда жена вошла в кабинет, Кузьмичёв внимательно посмотрел на неё и спросил: «Это опять вы? У вас что-то новое для меня?» Жена ответила, что новости должны быть у него. «Идите к декану» - сказал Кузьмичёв и уткнул нос в бумаги.

Декан ФОПФ (Факультет общей и прикладной физики), где готовили физиков-теоретиков, и куда поступал Вадим, принимал в другом корпусе. К нему стояла очередь из уже зачисленных абитуриентов, с родителями и без. Были там и «спорные», такие как Вадим, с родителями. Декан принял всех, но Вадима не вызвал Жена зашла к нему в кабинет сама, он поглядел на неё, спросил: «А вам что надо? Ах да. Идите на приём к Кузьмичёву». «Куда?» - спросила жена. «К нему в кабинет». Жена с сыном отправились обратно в корпус, где принимал Кузьмичёв, но кабинет его был закрыт и вокруг не было ни одного человека. Наконец, нашёлся кто-то, кто сказал: «А он принимает в другом корпусе. Торопитесь, приём скоро закончится…» Жена с сыном почти бегом бросились в другой корпус. У кабинета, в котором Кузьмичёв вёл приём, уже никого не было. Жена вошла, сказала, что декан отправил её обратно к нему. Он закричал: «Почему вы не сказали мне, что у вашего сына такие заслуги?!» Потрясённая жена ответила, что все эти заслуги перечислены в деле абитуриента Книжника, с которым он, Кузьмичёв, был, как он сам сказал, знаком и на которое приказал поставить «чёрную метку». В кабинете было много сотрудников, всё сидели и молча смотрели на неё.

«Ждите» ‒ сказал Кузьмичёв, и жена с Вадимом снова сели ждать в приёмной.
Наконец, дверь кабинета раскрылась, оттуда вышел Кузьмичёв и, не глядя, прошёл мимо жены и Вадима. За ним повалили сотрудники, и только последний шепнул: «Идите домой, пейте водку. Ваш сын в дополнительном списке».

Потом, когда мы более или менее успокоились, когда узнали обстоятельства его приёма в Физтех, стало совершенно ясно, что даже после приказа напуганного Капицей ректора Белоцерковского, Кузьмичёв с компанией старались устроить так, чтобы жена с сыном не успели придти вовремя на встречу с ним. Не сообщили, что нужно приехать в Институт, гоняли из кабинета в кабинет, тянули время, специально отправили их в другой корпус в надежде, что они не успеют и можно будет заявить, что «Они сами не явились!» Это был последний день приёма во все ВУЗы Страны.

Жена работала в институте Стали. Председатель приёмной комиссии Стали Алексей Лилеев и его секретарша сидели и ждали уже после окончания приёма: если бы Вадима не приняли в Физтех, они сейчас же зачислили бы его в «Сталь». Я до сих пор благодарен им за это и за их радость, когда им сказали, что он принят.

В этот день были «проводы»: из Страны в Америку уезжал Борис Митягин. Я после приёма экзаменов поехал к нему, туда же должна была приехать жена с сыном. Тогда мобильников ещё не было, и я не знал, принят ли Вадим. Квартира Бориса была уже пустой, не было даже стульев. По квартире бродил провожающий народ. В коридоре на полу, на подстеленной газетке, сидела жена, разговаривала со знакомыми, с женой Бориса, смеялась и утирала непрерывно текущие по щекам слёзы. Вадим на кухне разговаривал с Борисом, он был спокоен.

Принят! Эта картинка запомнилась мне навсегда.

Даже во время обучения Вадима не оставляли в покое. Он рассказывал не всё, но что-то мы всё же узнавали. Однажды лишили стипендии – это при всех пятёрках на сессии. Декан весело объяснил: «Тебе не повезло. У нас не хватило стипендий, мы решили тебе не давать», - и уставился на Вадима с наглой улыбкой. Стало ясно, что добиваться правды смысла не имеет. Однажды, когда на занятиях по военному делу бравый преподаватель вслух заявил, что евреи сотрудничали с Гестапо при уничтожении своих, Вадим встал и сказал, что этого не может быть. На заседании военной кафедры бы поднят вопрос о лишении студента Книжника допуска к занятиям по военной специальности (за неблагонадёжность), что означало автоматическое исключении из института. Спасло его то, что его друг, Саша Сухоруков, гений бриджа, играл в карты с полковником этой кафедры и узнал от него о готовящейся расправе. Полковник оказался приличным человеком, и когда Саша объяснил ему что к чему, проголосовал на Кафедре против. Этот голос спас Вадима. И Саше Сухорукову я благодарен и буду благодарен всегда.

А декан, лишивший Вадима стипендии, как-то при случайной встрече, уже после смерти Вадима, сказал моей жене: «Он был невероятно талантлив. Только на семинаре, когда Вадим ответил на вопрос, что такое «масса», я, наконец, понял, что это такое».

Учение в Физтехе было трудным во всех отношениях. Кроме тяжелейшей учебной нагрузки – студенты проходили усиленный пятилетний курс за три - три с половиной гола. Ещё это была Долгопрудная с поездками на электричке с Савёловского вокзала, грязное общежитие, отправка студентов «на картошку» осенью и многое другое. Последние полтора года студентов раздавали по академическим институтам, и они начинали входить в науку. Вадим попал в Институт физ. проблем Капицы. Диплом он должен был делать у Александра Фёдоровича Андреева, место в институте было ему обеспечено, но он хотел заниматься Теорией Поля, а ею занималась небольшая группа теоретиков во главе с Александром Марковичем Поляковым в институте Теор. физики им Лендау, бывшем теор. отделе Физ. проблем, в Черноголовке.

Непонятно как, но директору Теор. физики академику Исаку Марковичу .Халатникову, ученику Ландау, удалось создать институт, состоящий из истинно творческих талантливых людей, уберечь его от вторжения вездесущих партийных «товарищей», установить и сохранять в нём атмосферу свободы и доверия друг к другу. Сотрудники института, как никто другой из учёных в СССР, посещали иностранные университеты, ездили за границу на встречи и конференции, принимали заграничных уёных. Насколько я знаю, от них даже не требовали «отчётов» ‒ доносов на товарищей по поездке и сведений об иностранных коллегах. Это был инкубатор, маленькая территория свободы, где учёные могли работать когда, где и как хотят. И отдача у этого института была колоссальной.

В институте царило истинное равенство. Место сотрудника в иерархии определялось его талантом и результатами. Работали кто где хотел, раз в неделю собирались на семинары, где свободно обменивались мыслями и результатами, не опасаясь, что идею может перехватить кто-то другой. Такого просто не могло быть в этом коллективе. С трудом понимали, что за границей присвоить чужую идею и даже чужую работу, чуть изменив и развив её – дело обычное, даже не осуждаемое. Не было почитания, было уважение, и со студентом разговаривали так же уважительно, как с именитым учёным. Благодаря всему этому небольшая группа суперструнщиков Института делала чуть ли не больше, чем вся команда в Мире, работавшая в этой области.

Вадим, тогда ещё студент Физтеха, пришёл к признанному главе этой небольшой группы теоретиков Поля, Александру Полякову, и сказал, что хочет работать у него. Как рассказывал потом сам Саша Поляков, настроение у него в этот день было плохое, а тут ещё явился какой-то здоровенный беловолосый парень полудеревенского вида и сразу заявил, что хочет работать именно с ним:

- Я всё же решил дать ему задачу, чтобы отстал, но если он за полгода, с моей помощью, конечно, справится с ней, я, может быть, возьму его. Он пришёл ко мне через две недели исообщил, что решил задачу. Я не поверил, сказал ему, что даже смотреть не стану, потому что это невозможно. Он был в ярости, но сдержался и ушёл. Что-то сосало внутри, я прочёл эту его работу и увидел, что это полное, законченное, отличное решение. Он сделал невозможное для студента. Я извинился перед ним. С тех пор все мы сразу верили во всё, что он делал.

Как уже было сказано, Вадим должен был делать диплом у Андреева. Поляков был согласен взять его на диплом, но переходить к нему без согласия Андреева, которого Вадим уважал, было бы просто недостойно. Вадим, пересилив себя, попросил Андреева отпустить его к Полякову. Александр Фёдорович отпустил, но всерьёз обиделся на него.

Вадим стал сотрудником группы Полякова, и почти сразу был признан остальными достойным работать с ними на равных. Он работал очень быстро и много. Очень скоро он набрал достаточно работ для защиты диссертации. На защите ему предложили отложить присвоение кандидатской степени, пригласить третьего оппонента и защищаться сразу на доктора. Он отказался, сказав, что пусть пока будет кандидатская, а докторскую он ещё защитит.

25 декабря 1987 года, утром, в пятницу – семинарский день их группы ‒ Вадим поехал в Черноголовку. Мне позвонили на работу и сказали, что его на Скорой помощи привезли в институт Склифосовского. Я примчался туда и узнал, что он умер. Через два дня я встречался с врачом этой бригады Скорой и она рассказала мне, что он упал в поезде метро перед Бауманской. Скорую вызвали ещё на подъезде к станции. Его вынесли, Скорая прибыла в течение четырёх минут. Врач сказала, что они почти сразу запустили сердце, но оно остановилось снова. Четырежды по дороге в больницу они запускали сердце. «Мы не понимали, что происходит, ‒ сказала она. ‒ Было впечатление, что мозг раз за разом отдаёт сердцу приказ остановится».

Она рассказала, что вскрытие показало, что он был абсолютно здоров. Причину смерти они не нашли. По этому случаю была специально собрана конференция Института, потому что в истории Института прецедентов не было. От чего умер Вадим, им не удалось даже предположить.

О своей работе он говорил: «Я придумываю формулу, а потом доказываю её». В последние дни он вышел на что-то необыкновенное, я чувствовал это по его настроению. С этим он поехал на семинар. С чем ‒ возможно, это надолго останется неизвестным. Некоторые его друзья уверены, что «Те, кто управляет», забрали его к себе, потому что он в своих работах подошёл слишком близко к пределу, до которого человечество ещё не доросло.

На прощании с ним в Институте Физических проблем Исаак Халатников сказал, что ему повезло, что Вадим работал в его институте, и что встретить ещё раз такой талант ему уже не доведётся.

На его Мемориальной конференции под Парижем в 2013 году в предоставленном нам с женой коттедже по вечерам собирались участники, ведущие суперструнщики Мира.

Тот, кого любят Боги, умирает молодым.

-------------------------------------------------------------------------------

PS. Я отлично помню Кузьмичева. Деканом ФОПФа в то время был по-видимому Радченко. Про обоих я лично не могу сказать ничего хорошего, поэтому промолчу..

  • 0